Чтение онлайн

– Ах, Никитич, неужто сам своих вин не ведаешь?.. К монетным делам уже подбирался Миних, жадный до всего на свете, и Василий Никитич махнул рукой, стал умолять Ушакова:

– Да на што я вам? На што инквизиция? Коли неугоден стал, так, не мучая, сразу сошлите в Сибирь к делам горным...

– Сибири тебе не миновать, - утешал его Ушаков.
– Но погоди, не суетись. Сначала ты нам душу открой: каковы помыслы твои были в году тридцатом, когда кондиции писались и ты крамольно о женском правлении изрекал?..

***

Городок сибирский Березов - место гиблое, ссыльное.

Смотрела Наташа в оконце - в кругляк тот самый, что был в стене еще Меншиковым прорублен. Синел вдалеке лесок, пролетали, как в сказке, гуси-лебеди да курились над "чарусами" трясин синие колдовские туманы. Тишина да снег... Горько!

И никто Наташу не любит. Вот свекровь, Прасковья Григорьевна, та - да, жаловала; но она умерла, бедная, как в Березов приехали. А прочие Долгорукие звери лютые, глаза бы их не видели. Алексей Григорьевич шпыняет, золовки щиплют, князь Иван жену в небрежении держит. "Эх, Иванушко!
– думалось. Душенька твоя слабенькая... Когда ходил по Москве в золоте да парче, когда при царе состоял, так был ты высок и статен! А ныне - грошик цена тебе: пьян с утра до ночи, соплив да слезлив..."

Не раз брала Наташа Ивана за голову, к груди прижимала.

– О чем плачешь, друг мой?
– спрашивала.
– В Сибири-то, под штыком сидючи, апелляции нету. Ну сослали... Ну обидели. Так не мы едины в печали своей: вся Русь таково жить стала. Погоди, друг любезный, цари тоже не вечны, а мы еще молоды... Гляди на меня - я ничего не боюсь! Все выживем, все переборем!

А выжить было ей трудно: Долгорукие сами дом острожный заняли, а Наташу с Иваном в сарай выкинули. Когда первенец родился, молоко в чашке мерзло. Второй родился (Борисом нарекли), от холода посинел и умер. А старшенький рос - его Михаилом назвали, - вот одна радость Наташе: мальчик!

Она его своей грудью вскормила и так ему пела:

У кота, у кота

Колыбелька золота,

А у Мишеньки мово

И получше тово.

Потягушечки, потягунушки!

Ножки-то - ходунушки,

А в роток - говорок,

А в головку - разумов...

Вечером позвали в дом острожный - ужинать. Пошла. Сидела там под иконами порушенная невеста царская - Катька! Пыжилась и манерничала. Того не хочу, этого не желаю. Окол нее восседал на лавке глава семейства, князь Алексей Григорьевич - худ, страшен, бородат. За ними рядком теснились прочие чада: Николка, Алешка, Санька да дщерицы - Анька с Аленкой. Наташа поклонилась, с уголка присела. Ей, как собаке худой, пустили миску с кашей по столу - вжик! Глаза она опустила и стала есть...

Алексей Григорьевич потом сказал - на весь стол:

– А князь Иван-то где?

– Заутре еще уволокся, тятеньки, - отвечала Наташа свекру.
– И где запропал - того неведомо мне.

– Хороша ты сыну моему супружница, что даже не ведаешь, где муж пропал, буркнул старый Долгорукий.
– Кажись, не на Москве, а во Березове-городке живем: домов тута не шибко выросло, могла бы и вызнать, в коем князь Иван пропадает... Может, покудова ты тут кашу с маслом трескаешь, он с казачкой местной слюбился!

И стали все, на лавках от удовольствия прыгая, изгиляться в смехе гыгыкающем. А Катька (гадюка сладострастная) добавила яду:

– Шереметевы испокон веку таково живали: муж от жены, а жена от мужа. Разве не знаете, тятенька, что и матка еенная спилась на винах сладких да мужа-фельдмаршала до сроку в гроб вогнала?..

Наташа ложку на стол брякнула. И - в двери; вышла на острожный двор, посреди которого копанец был, вроде ставка, где по весне лебеди купались. Стоял в воротах солдат - старенький, ружьецо обнимал, словно палку. Наташа, щеками пылая, прямо на него шла, слезами давясь. А солдат был ветеран - он фельдмаршала Шереметева помнил и чтил. Ну как тут дочку его не выпустить?..

– Иди, иди, касатушка, - сказал ветеран.
– Погуляй. И выпустил из острога в город. А городок Березов дик и печален: осели в сугробах избенки, сверкают льдины в окошках (стекол тут и не знали). Лают собаки, плывет дым, и ничего здесь не купишь, даже калачика. А за пуд сахару кенарского плати девять рублев с полтинкой, - в России на такие деньги мужика с бабой обрести можно... Слезы пряча, шла Наташа через весь город.

Вот и дом, где живет отец Федор Кузнецов - поп березовский. Попадья Наташу в горницу провела, а на лавке спал пьяный поп Федор (человек он был добрый и очень хороший).

– Гляди!
– сказала попадья, на мужа указывая.
– Во, драгоценный адамант да яхонт мой валяется..." Насилу до дому его доперла. А и твой брильянтовый тоже Тамотко - у Тишина гуляет!

Через весь Березов, постылый и окаянный, побрела Наташа к подьячему Осипу Тишину. А там - будто кабак скверный: чадно, пьяно, угарно. Сидят рядком-ладком пьяницы березовские: сам Тишин, дьякон Какоулин, обыватель Кашперов да Лихачев Яшка; посередке же - Иван ее, князь Долгорукий, супруг сладостный.

Тишин сразу княгине стаканчик оловянный с винцом стал в губы тыкать: пей да пей, госпожа наша! И плясали вокруг молодухи дьякон с обывателем. И соловьем разливался атаман Яшка Лихачев - вор (из детей боярских), за разбой кровавый в Сибирь сосланный:

Ты изюминка, наша ягодка,

Наливной сладкой яблочек,

Он по блюдцу катается,

Сахарком рассыпается.

Наташа рвала Ивана от сопитух, тащила прочь:

– Пойдем, Иванушко, ты уже пьян и весел... Куды больше-то тебе? Нешто меня тебе не жаль? С утра раннего пьешь...

В сенцах кое-как шапку на Ивана нахлобучила. Потащила домой - в острог! Шел Иван, бывший обер-камергер и гвардии полковник, - подло шел, пьяно, на плече жены вихляясь. Тяжело Наташе мужа тащить - через сугробы, через кочки. Запыхалась... А дома - новая пытка: все Долгорукие, забаве рады, в окна распялились, хихи да хахи строят. И Катька, пиявица царская, на братца пьяного так глядит, будто Наташа не мужа, а падаль домой принесла.

– Коли опять наблюет здесь, - сказала, - так мы убирать не станем. Сама и вытрешь за им!

– Да первый раз мне, што ли?
– подавленно отвечала Наташа.
– Вам еще не привелось убирать за нами... Иди, Иванушко, ты дома уже. Очухайся!

Потом свекор явился, стал сына палкой лупцевать:

– Почто пьешь беспробудно? Почто без ума пьешь? Иван под палкой брыкался:

– С горя пью, папенька! Потому как был обер-камергер, а ныне кто я есть?.. Ой-ой, больно мне!

– А кто повинен в том?
– не унимался старый князь.
– Нешто я тебя разуму не учил загодя? Ежели б государь покойный завещаньице наше апробовал, быть бы Катьке царицей, а тебе - наверху!