Чтение онлайн

– Хочу жениться, - заявил он брату-графу.

– Опомнись. Она же - цесаревна, а ты... Кто ты?

– А я хочу!
– твердил Густав Бирен.
– Ты ведь, Эрнст, желаешь породнить своего сына с принцессой Мекленбургской...

– Молчи, болван! Елизавета была невестой короля Франции, а ныне живет блудно с сержантом Шубиным.

– Но я - майор!
– отвечал Густав.
– Сержанту не тягаться со мною... И цесаревна со мной любезна!

Бирен побежал к царице, ища содействия. Анна Иоанновна очень зло поглядела на все село Александрове:

– Гнездо Петрово разорить надобно, а птенцов сих собакам бросить... Знаю я: все наговоры идут из слободы Александровой! Лизка престол из-под меня желает выдернуть? Ну-ну, тогда я из-под нее кровать выдерну. Единой просфоркой сыта будет!..

Алешку Шубина взяли в Тайную розыскных дел канцелярию.

– Ты кто таков, молодче?
– спросил его Ушаков.

– Я есть Алексей Яковлев сын Шубин, а ныне сержантом при полку Семеновском состою...

Ушаков бровью повел. Каты сдернули мундир с полюбовника цесаревны, разложили на лавку телом. Десять плетей - для начала.

Встал сержант как ни в чем не бывало, только удивился.

– За што бьешь?
– спросил.
– Ну, был грех... Так без того греха кто проживет? Муха и та на муху летит и жужжит...

– Ты - не Алексей, а Иван, и родства не знаешь, - внушил ему Ушаков, для верности врезав Шубину кулаком - прямо в дых самый.

– Врешь!
– обозлился сержант, мучаясь.
– Я себя не забыл, меня каждый в полку моем ведает...

Двадцать плетей. Выдержал. Только орал шибко:

– А деревня моя - Курганиха, я есть оттудова! Тридцать плетей.., сорок... Сколько же он выдержит? Голова упала на лавку, кровью забрызганную.

– Ванечка, - позвал его Ушаков, - Ванюшечка...

– Уйди, вошь, - прошипел Шубин.
– Я себя помню. Урожден Алексеем, крещен в имени этом, а в Иванах мне не бывать!

Бросили в воду: ни встать, ни лечь. Томили парня во мраке. Без хлеба, без огарка свечного. Крыса и та не выжила бы! Потом снова на свет извлекли, и тянул Ушаков акафисты наисладчайшие... Но твердо помнил себя Шубин - кричал с лавки, истерзанный:

– У меня мамушка ишо жива.., сестрицы на выданье...

– Ты есть Иван, а корню своего не ведаешь, - внушали ему.

– Врете - ведаю!..

Через срок опять приволокли в пытошную. Горел огонь. На стене, что насупротив дыбы, висли клочья волос. В крови, в мозгах, в кале человечьем. "Бедные, - пожалел Шубин.
– Кто же страдал тут до меня?.."

– Кто ты есть?
– спросил Ушаков, очки вздевая.

– Сам знаешь, - заплакал Шубин.
– Чего мучаешь?.. Каты взяли банные веники - сухие, шелестучие. И те веники в огонь опустили. Одежонку велели скинуть и лечь.

– Ладно, - сдался Шубин.
– Противу огня слаб я... Быть по-вашему, звери: Иван я есть, а родства не помню... Везите уж!

И повезли его - долго-долго, месяцами волокли через места пустые. Да все кибиточкой, да все под войлоком. И опомнился Шубин уже на Камчатке: стоял перед ним хиленький попик и держал обручальные кольца, дешевенькие...

Шубин повел глаза в сторону от себя - налево: о ужас-то!

Венчали его с камчадалкой - старой, дряблой и грязной.

Вынула она изо рта трубку и подмигнула слезливым глазом.

– Нисяво.., нисяво...
– сказала. Заплакал он и продел палец в обручальное кольцо. Первые годы все спрашивал, сидя сутками на берегу моря:

– За што? О господи, знаешь ли ты - за што?.. А потом и спрашивать перестал. И потекло время. Безжалостное. И забегали в чуме дети. Не цесаревнины. Камчадальские.

Были они, эти дети, очень на Шубина похожие. Там, с детьми своими на берегу моря играя, Шубин забыл русский язык...

***

До большого колокола Ивана Великого, от самого Красного крыльца кремлевского, протянули канат длиннющий. А высота-то - ну и высота же! Шапка падает... И на канате том, над головами мужиков и баб, плясал босой персианин. Потом выкатили на площадь бочки с вином. Анна Иоанновна на крыльцо вышла, бросала медяки в народ, празднуя, что от Гиляни избавилась.

– А вину, - крикнула в толпу, - даю употребление вольное!

Сие значило: коли до бочек живым пробьешься, то пей вволю, сколько душа примет. Перс-канатоходец видел со страшной высоты, как ринулся площадной народ в свалку... Стража потом питух разогнала, со дна бочек изъяли мокрые в вине шапки - утопшие.

– Эй!
– трясли шапками на площади.
– Чей треух? Никто не признавался: как бы не попало. Перс еще долго плясал в розовом вечернем небе, потом спустился вниз. А императрица выходила слонов встречать. Как танцора, так и слонов прислал ей в подарок Надир за уступку Гиляни... Надир, звезда которого быстро разгоралась на Востоке, оказался очень хитрым дипломатом: пусть Россия поможет ему турок изгнать, или... Или пусть сама уходит из Персии! Остерман решил, что лучше уйти.

Артемий Петрович Волынский появился в царском Анненгофе, вполне прощенный. Держался скромником, остро поглядывая на Остермана. Прожигал его насквозь своими глазами, и Остерман не выдержал:

– Артемий Петрович, небось до меня нужду какую имеешь?

Волынский нагнулся и - в ухо кабинет-министру:

– Ночь-то, граф, черная. Вода в каналах темная. Плывите и далее. Но себя щупайте: уж не дьявол ли вы?

Намек был неприятен Остерману, и он отъехал на коляске.

– Озорник, - сказал издали.
– Богохульство ваше ни к чему...

Раздался грохот ботфортов, кованных плашками из меди. Во дворец Анненгофа прибыл фельдмаршал князь Василий Долгорукий.

– Что слышу я?
– вопросил, озираясь.
– Нешто правда, будто Гилянь обратно хотят отдать? Кто зло сие придумал для России в бесчестие? Кто?

Остерман притих в колясочке. Из покоев своих величаво, шажками мелкими, выступила императрица:

– Чего кричишь, маршал? Или тебя обидел кто?

– Не меня, не меня... То русского солдата обидели!

– Да будет тебе, - отмахнулась Анна Иоанновна со смехом.
– Разве же я русского солдата обижу когда?

– Выслушай, великая государыня! Семь потов в тех землях сбрызнуто, семь кровей пролито... Россия встала на море Каспийском ногою твердою! Лежат от Гиляни шляхи прямые - на Тегеран, Шахруд, Герат, Кандагар... Так почто же дарить задарма обратно? Добро бы соседу хорошему... А то ведь - кому? Надиру! Разбойнику!

– Уйди,.
– велела Анна, - от крику твоего голова болит...

Фельдмаршал развернулся и заметил Волынского.

– Друг Артемий, - слезно взмолился старик, - ты русским послом был в Персии, так скажи: разве можно кровью завоеванное за канатного плясуна да слонов отдать? Земли-то каковы, сам ведаешь! Русь чрез те завоевания богатство вечное обрела, она морем плывет в Индию... Сердце наше в Европе колотится, но телом большим мы по Азии разлеглись. В делах восточных укреплять себя надо, а не транжирами быть глупыми...