Чтение онлайн

Наташа кинулась на защиту Ивана, тут и ей палкой досталось.

– Я тебя, змея подколодная, - сказал ей свекор, - до самого донышка вызнал: ты на наше добро, на долгоруковское, позарилась, да - не вышло, не вышло... Не вышло! Хе-хе!

– Эх, вы... Долгорукие, - укорила его Наташа.
– Неужто мне ваше злато надобно? Да и где оно? Что-то не видать.

– Было.., было, - заплакал старый князь и ушел... Иван с полу поднялся. На жену глядел глазами мутными.

– А ты не перечь.., тятеньке-то моему!
– сказал.
– Чать, он не глупее тебя будет. Да и постарше нас с тобою.

– Велика ли заслуга - старым быть?
– отвечала Наташа.
– Да и старость-то худа у него, без решпекту. Привык за легионом лакеев жить. А теперь... Сымай рубаху-то, - велела она Ивану.
– Сымай, я чистую дам. Да ложись спать...
– И вдруг кинулась в ноги мужу.
– Не пей боле, Иванушко! Не пей... Пожалей меня, горькую. Любить-то как стану! Крошками со стола твоего сыта буду, и ничего не надобно мне иного...

Тут Анька с Аленкой вошли, составили к порогу ведра.

– Катька, - сказали, - воду с реки не понесет: она царица у нас! А мы ишо махонькие... Иди ты по воду!

– Ладно - Наташа с колен поднялась.
– Иванушко, помоги мне воду нести. Надорвусь я, чай, от ведер этих...

– Мое ли дело то?
– отвечал муж.
– Я обер-камергером был, и теи ведра, в насмешку себе, никак не понесу.

– Ну что ж, - сказала Наташа.
– Бог с вами со всеми... У ворот острожных ветеран-солдат пожалел ее:

– Они-то ссыльные, а ты едина тут будто каторжная... От реки было идти тяжело. Громыхали обледенелые бадьи. После родов недавних болело у Наташи внизу живота: трудные роды были, а в Березове даже повитухи не сыскалось. Стук да стук - ведра деревянные, плесь да плесь - вода окаянная... Тяжело и горько!

Светились на взгорье желтые окна острога. Вспомнила она тут готовальни свои, на Москве оставленные. Еще и шахматы точеные. Игра тонкая! Да задачи алгебраические, которые решить не успела. Все это заволокло в памяти бедой и одиночеством. "Эх, - думалось, - только б Иван не пил... Все легше было б!"

И вдруг чьи-то руки перехватили ведра. Вгляделась Наташа в потемки - это он, воевода Березова, майор Бобров.

– Княгинюшка, - сказал майор, - не печалуйся. Хоша и присягнул стеречь вас, псу церберскому подобну, но к тебе, миленькая, всегда уваженье выражу. Потому как люба ты всем нам...

– Спасибо на добром слове, сударь, - отвечала Наташа воеводе.
– Но себя берегите тоже: как бы добро ваше не обернулось бедой для вас... Времена-то каковы, сами знаете!

Не расплескав, донес воевода Бобров ведра. Постоял у притолоки, на спящего Ивана глядя, и произнес слова утешительные:

– Не бойсь! Где люди есть - там человеку жить всегда можно...

***

Сибирь, Сибирь! Каторга, рудни, колодки, клейма да плети...

И никуда человеку отсель не деться. Коли не приставы, так леса дремучие, звери лютые стерегут людей горемычных. Всеми заводами, на коих спину ломала каторга, управлял Вильгельм Иванович де Геннин - рудознатец и прибыльщик, человек ученый и честный. Вот от него каторга обид не знала: он ее - уважал!

От Иркутска расходились по тайге лозоходцы: мужики смышленые, без роду, без племени, но дело знающие. Они шли и шли, неся в руке лозу расщепленную. Им ветка лозы знак подавала: где надо - там они колышек вбивали. Знать, тут земля что-то хоронит от людей. Каменья драгоценные, серебро или медянку зеленющую. Тех мужиков-лозоходцев де Геннин крепко от себя жаловал и хотел даже книгу о них писать, дабы Европа знала - сколь мудреные люди есть!

А как писать? На них и глядеть-то страшно, ноздри до кости вынуты, дышат сипло, на лбах "КА" выжжено, на щеках литеры проставлены - "Т" и "Ъ" (все вместе - "КАТЪ" получается); у других на лбу, словно звезда горючая, одна буква светится "Б" (это значит - бунтовщик)... Ну как о таких напишешь? Однако люди они добрые: от подобных-то катов и бунтовщиков Сибирь в истории славно двигается. Де Геннин верил, что случись уехать ему - и каторга его слезами проводит. От такого согласия хорошо и ловко работалось в Сибири!

Сибирский губернатор заседал в Тобольске, а в Иркутске сидел главным Алексей Петрович Жолобов, который говорил так:

– Бабы городами не володеют...

Отчего и был великий испуг в канцелярии: хотели уже "слово и дело" на Жолобова кричать. Шутка ли! Анна Иоанновна тоже баба, а всей Россией владеет. Однако нерчинский начальник, Тимоха Бурцев, все доносы, какие ему на глаза попадались, в куски рвал.

– Курьи-дурьи!
– кричал он.
– Здеся вам великая Сибирь, а не Питерсбурх поганый! Вы мне тута доношеньями не мусорьте. А то свалю вас всех в шахту, и тую шахту водою по маковку затоплю...

Затихло все... Жолобов вскоре Бурцева к себе вызвал:

– Тимофей Матвеич, ешь-пей... Рассказывай!

– Да што сказать-то?
– пригорюнился Бурцев.
– Сам видишь, каков я есть: школ не кончал, дворянства не нажил, походов громких не ломал, награжден не бывал, в столицах живать не привелось... Весь, как есть, я волк сибирский. Одно дело мое - рудное!

– А людишек шибко ли треплешь?
– спросил его Жолобов.

– Насмерть об стенки их расшибаю! У меня на то особый прием имеется каторжный. Как хлопнешь человека, он постоит малость, в сомнение приходя, а потом снопом.., кувырк, и все тут!

– Ты это оставь, - пасмурно ответил Жолобов.
– Заводское дело, оно дело жестокое. Но убивству я не потатчик. Не век же мы тут вековать станем... Меня вот, сам ведаешь, от добра бы сюда не прислали. Я шибко противу самодержавия кричал на Москве! Мне сам граф Бирен, пес худой, отомстил. И хоша я вице-губернатор и твой живот, Тимоха, в моих руках, все едино - я тоже есть кат, только литеров на ликах наших еще не выжжено... Ешь-пей!

– А про тебя сказывают, будто очень смел ты, Алексей Петрович, - отвечал Бурцев, угощаясь.
– Почто сам на дыбу скачешь? Привяжи язык свой покрепче, чтобы на "слово" по "делу" не напороться.

– А я их всех...
– сразу забушевал Жолобов.
– Я Бирена поганого еще в Митаве колодкой сапожной бил и, придет время, всех злодеев раком поставлю... На Москве! На месте Лобном!

Вернулся Бурцев из гостей к себе в Нерчинск - на заводы. А в канцелярии ему нового ката предъявили - Егорку Столетова, и стал его Бурцев расспрашивать - где был, что делал, кого знаешь? Егорка хвастал, что был в адъютантах у фельдмаршала Долгорукого, воедино с ним под указ попал, музыку и стихи слагать может...

– Это на што же тебе?
– задумался Бурцев, волк сибирский.

– А так...
– отвечал Егорка.
– Для изящества душевного.

– Дурак ты, как я погляжу... Дран был?

– Не!
– соврал Егорка для амбиции.

– Ну, мы эти резоны сейчас проверим... Ложись! На лавке несчастного пиита разложили и долго сукном со спины его натирали. Пока не проступили под шкурой розовые полосы.

– Зачем врешь?
– сказал Бурцев мирно.
– Мы ведь здесь не дураками живем... Ты дран уже был, и я тебя драть тоже имею право!