Чтение онлайн

Но драть не пришлось. Прикатил однажды в Нерчинск Жолобов по делам службы, целовал Егорку при всех, без боязни. Потом 20 рублей ему дал; с плеча своего атласный камзол скинул и на Егорку водрузил. Шапками губернатор с катом обменялся, и на всю улицу кричал Жолобов слова подозрительные:

– Чувствуйте, люди! Вот он - песни умилительные слагает, чего не всякий может. И вы его не обижайте, ибо пииты и художники по сусекам не валяются... Это сволочь высокая их не ценит, им бы только оды прихлебальные слушать! А каторга скоро запоет песни нежные, сим Егоркою сочиненные...

И тогда Егорка от такой заручки осмелел: колодки не нашивал, в шахты не лазал, дарованные деньги стал пропивать. И всюду шапкою губернатора хвастал.

– Это што!
– говорил, гордясь.
– Мы с его превосходительством в приятелях ходим, не раз у цесаревны Елисавет Петровны винцо попивали... Бывало, и высоких особ мы били! И только время ждем, когда еще бить станем... Вы, люди, это знайте!

И, по кабакам гуляя, стал Егорка Столетов знакомцами обзаводиться: крючкодеи ярославские, взяткобравцы питерские, ябедники смоленские - вся шмоль-голь приказная, в Сибирь за грехи сосланная, окружала "романсьеро" московского, который поил шарамыжников всех - направо и налево.

– Рази вы люди?
– кричал им Столетов.
– Пузанчики да лобанчики, што вы знать можете? А я - да, я знаю: нотной грамоте учен немало, от моих стихов горячительных любая госпожа моей стать желает. Теи стихи мои сам кавалер Виллим Монс на императрице Екатерине проверял, и успех любовный имел... <Именно за эти "горячительные" стихи Е. М Столетов и был сослан при Петре I на каторжные работы в Рогервик, камергер же В. Монс поплатился своей головой.>

Но однажды грохнула с разлету дверь кабака, в клубах пара с мороза ввалились солдаты. А меж ними, весь в собачьих мехах, человек каторжный. Солдаты размотали его, словно куклу, дали ему водки выпить для обогрева. На дворе фыркали застуженные кони...

Проезжий долго на Егорку глядел, калачик жуя:

– Али не признал ты меня, романсьеро?

– Ей-ей, не знаю, - перекрестился Столетов.

– А я есть Генрих Фик, камералист в Европах известный. Проекты писал, кондиции блюл... А ныне - несчастненький.

– Куды же едешь теперича?
– спросили его.

– Не еду, а меня возят. И нигде мне места не отведено, чтобы осесть. Вот сейчас лягу на лавку, вздремну малость, и меня снова повезут. И будут так возить по Сибири, пока не подохну!

Калачик упал, до рта не донесенный: Генрих Фик уже спал. Затихли люди кабацкие - люди бездомные. Они чужое горе всегда уважали. Потом солдаты лошадей в кибитке переменили. Взяли Фика за локотки, поволокли на мороз. Он так и не проснулся...

Все царствование Анны Иоанновны никто и никогда не видел больше Генриха Фика: дважды на одном месте спать - и то не давали!

Глава 7

А диспозиция въезда Анны Иоанновны в Петербург была такая.

Первым ехал почт-директор с почтмейстерами.

Верховые почтальоны трубили в рога - протяжно.

За ними - капральство драгунское на лошадях.

Потом иноземные купцы.

А литаврщики, зажмурив глаза, ударяли в тулумбасы.

Цугом катились кареты господ кабинет-министров.

И - генералитет.

И - господа Сенат.

За важными особами ехали конюхи императрицы.

Фурьеры и лакеи - верхами.

Пажи с гофмейстером - чинно.

Наконец показалась карета графа Бирена - пустая.

Вот и матка Анна катит на восьмерике.

А сбоку от нее скачут на жеребцах Бирен и Левенвольде (два любовника царицы, въезжающей в свою новую резиденцию)...

Сию "диспозицию" составил Миних, и был у него спор с Федором Соймоновым: куда моряка ставить? Ученый навигатор в "диспозицию" никак не лез от почета отговаривался. Порешили сообща так: состоять ему у "надзирания за питиями". Иначе говоря, дежурил Федор Иванович возле бочек с водкой, дабы драки не было. Трезвых - силою внушения!
– понуждал к питию. А тем, которые лыка не вяжут, тем пить возбранял. Все творилось указно ("под опасением жесточайшего истязания!"). А вечером был жалован допущением к руке императрицы. Анна Иоанновна моряком даже залюбовалась. Соймонов был детинушка добрый. Шея у него - бурая от ветров, кулаки - в тыкву, взор острый - из-под бровей косматых.

– Ну и здоров ты, флотской!
– восхитилась Анна Иоанновна.
– Накось, протянула Соймонову бокал свой, - согреши из ручек моих царских...

– Матушка-государыня, - отвечал ей Соймонов, - хотя я, надзирая сей день за питиями, на морозе стоя, невольно с ведро белого принял уже, но из твоих ручек.., изволь!

И, достав чистый плат, слюнявый край бокала - после бабы пьяной - он тщательно вытер. Тут императрица раздулась от гнева.

– А-а-а!
– заорала.
– Так ты мною брезгуешь! Это мною-то, самой императрицей, брезгуешь... Я тебе не лягушка худая!

И уже руку подняла, чтобы драться. Но тут (спасибо судьбе) подвернулся изящный Рейнгольд Левенвольде и сказал:

– Ваше величество! В европских странах культурным обычаем принято посуду чужую платочком вытирать. Даже после Людовикуса вельможи версальские всегда бокалы, галантно оботрут...

Анна Иоанновна пьяно пошатнулась, Соймонова за шею обхватила, обожгла его дыханием винным.

– Ой, держи меня, - говорила с хохотом.
– Держи, морячок, крепше... Вся я такая сегодня нежная.., нежная... Ой, хосподи, да што это меня ноги сей день не держат?..

С одной стороны - Рейнгольд, с другой - Соймонов, они дотянули грузную царицу до покоев внутренних. На постель она не пожелала, на полу шкуры лежали медвежьи - так и рухнула... Федор Иванович со лба пот смахнул и зарекся более у двора бывать. И к престолу более не лез. Его дорога иная, строго научная, деловая. Ныне вот, прокурором Адмиралтейств-коллегий став, он президенту, адмиралу Головину, сразу так и сказал:

– Изящнейший граф! Только не воровать...

И граф Головин его сразу невзлюбил. Ну и не люби.

По утрам Соймонова часто навещал Иван Кирилов - обер-секретарь сенатский. Как и в Москве, раскладывали они карты.

– Академик Жозеф Делиль для нужд Камчатской экспедиции карту составил. И в Сенате уже толкуют, чтобы Витусу Берингу к Америке идти, землю Хуаны да Гама искать... А где есть земля та? Не ведаю.

Кирилов грудью бился об стол, - жестоко кашляя.

– Может, такой и совсем нету?
– сказал, отдышавшись.
– Нет ли подвоха тут? Дабы навигаторов наших от земель Камчатских отдалить, на бесплодные поиски их посылая? Не к тому ли Делиль и братца своего из Парижа сюды вызвал да в отряд к Берингу его пихает?