Чтение онлайн

– Что вы делите?
– не раз говорила им Наташа.
– Только ворованное с трудом делится, а честное - легко. Да и было бы что делить!

– А у нас много чего было, - отвечала Катька, царева невеста.
– У нас не как у Шереметевых - у нас-то всего хватало!

– Было, да сплыло... Скоро до воздуха доберетесь, тоже делить учнете: кому больше, кому меньше вздохов досталось... Уймитесь!

Катька в рост, в сыть бабью, входила. Стала вдруг женщиной - волоокой и статной, ей любви жаждалось в остроге березовском. Но предмета не было галантного - одни подьячие да урядники казачьи. Как же ей, царской невесте, унизиться? Она и не глядела в их сторону: пройдет, не заметит. Гордая была. Но иногда (в ночь зимнюю, когда за окнами пуржит и воет) боль за прошлое прорывалась.

– Я, - кричала Катька на весь острог, - не порушенная от его величества! Мое право на престол российской еще не отнято...

А Наташа думала тогда: "Ну и дура же ты, Лексеевна!"

Об одном Наташа часто печалилась: ей в сад хотелось, чтобы яблок нарвать.., а потом - вишни, сливы. Ничего здесь нету: вот хлеб, клюква, рыба мороженая, мясо собачье да оленье, молоко - тощее, синее, будто сыворотка... Зато водка здесь крепкая!

Писала она на Москву своему братцу - графу Петру Борисовичу Шереметеву: вышли мне сюда яблочков, хоть моченых, да пришли с оказией верной готовальню мою, посмотреть на нее желаю, а яблочком твоим, братик родный, слезу горькую закушу... Ничего ей брат не ответил: "слова и дела" боялся, мерзавец! А ведь тысячи душ крепостных имел - мог бы от богатств своих хотя бы яблочко сестре выслать... Наташа долго по этому случаю плакала, потом рукою повела крест-накрест, слоно брата навсегда для себя зачеркивая, и сказала тогда:

– Апелляции из острога нету... Пользуйся, брат! Утром муж проснется с похмелья. Начинает старое поминать. Как жил. Какие кафтаны нашивал. Что съесть успел. Что выпить.

– Хватит вам, сударь, тарелки да кубки пересчитывать, - вспыхивала Наташа.
– Говорила я вам, чтобы в деревню ехать. От двора подалее. А ныне... Вот лежит дите мое! Уж как люблю его, один бог знает. А буди мне ведомо, что он, в возраст придя, ко двору царскому сунется, так мне легше его сейчас за ноги разболтать да - об стенку! Так и тарарахну насмерть! Только бы уверену быть, что окол престолов мои дети порхать не станут... В мире эвтом много занятиев для людей сыщется - более придворных полезнее!

– Дура-а, - стонал князь Иван.
– Ой и дура-а же ты...

– Нет, сударь. Ошиблись: высокоумна я! Через стены острожные шла молва о Наташе, как о женщине в чести и разуме крепкой. Выйдет она на улицу, всяк березовец издали ей поклонится - и стар, и млад. Слова дурного о ней не придумаешь. По городу слухи ходили:

– Наша императрица - курва самая последняя! Уж коли таку кротку бабу Наталью выслали, так, видать, в Рассей порядков не стало...

Березов жил сам по себе: Петербург слишком далек, там престол, там перемены, там какой-то Бирен (значение которого до конца березовцы так и не понимали), там войны разные, а здесь снег да тишина.., рай. Ругай, круши, матери! Воевода Бобров не выдаст - свой человек. Закостенел, заберложил, бородой зарос (тоже яблочка лет с двадцать не кушал). Спасибо Тобольску: иной раз пришлют оттуда бочку с капустой квашеной, тут все накинутся с ложками, и в един час всю бочку - до самого дна - под водку стрескают!

Хорошо жили.., тихо. Раздумчиво.

Дай-то бог и далее так жить.

– Нам Питерсбурх не в указ, - говорили березовские.
– У нас Тобольск есть, а там губернатор... Ну и хватит нам'!

А весна выдалась пригожая. Посреди острога был копан (еще Меншиковым) ставок, и слетались туда лебеди. Наташа кормила их хлебом, они ей свои шеи давали гладить. Экие умниды! А месяц май закатился над тундрами незаходным солнышком. Растеплело в краях березовских. На берегу речном размякли сугробы, из-под снежной замяти кресты выступили - князей Меншиковых да Долгоруких.
– И в один из ден все опальное семейство потянулось гуськом из острога - пошли проведать папеньку с маменькой... Каково-то лежится им там? Первыми шли в паре Наташа с Иваном, и князь Иван, на диво трезвый, руку жены в своей руке держал и говорил слова хорошие:

– Наташенька, ангел ты мой, прости меня... Ей-ей, слаб человек посередь страстей мирских. И только вот, на виду могил, от греха бежать желаю. Ах, синица ты моя! Люблю я тебя, Наташа...

За ними, голову задрав, на солнце глядя, будто ястребица, шагала порушенная невеста царская Катька. У нее даже сейчас много всего было напрятано. Вот и сегодня убрала жемчугом копну волос своих, а на руке манжет имела особый, а в манжете том - медальон, на коем портрет царя покойного... Шли за Катькой братики - Николашка, Алешка, Санька и бубнили молитвы, спотыкаясь. За братцами - золовки Наташины: Анька да Аленка - эти две (еще глупые) тоненько выпевали нечто божественное.

Вот вышли семьей на берег - к часовенке. Стали у крестов печали свои выплакивать. А Наташа в сторонку отошла, чтобы одной (без Долгоруких) о себе поплакать. Расселись внизу раскисшие, словно грибы после дождя, березовские строения - гниль да труха, мохом затыканная. Чадные дымы выплывали из дверей и окон. Из церквушки Рождества богородицы вышел к Долгоруким березовский поп, отец Федор Кузнецов, человек добрый, и стал увещать он князя Ивана.

– У меня, - говорил, соблазняя, - не брага, а чисто музыка духовная... Трубы нет, так я ружьецо казачье приспособил. Прямо из ружья бражка льется, наварена. Опосля божественного исполнения пойдем, князь, ко мне и помянем родителей ваших!

"Опять, значит, напьется Иван..." Сверкала река, и смотрела Наташа вдаль вот бы ей плыть, плыть, плыть до Тобольска. Потом на санках бы, сынка к груди прижав, она бы ехала, ехала, ехала... Соли Камские, Мамадыш да Казань татарская, потом Нижний в куполах да башнях, а потом ударит в уши граем вороньим, плеснет в глаза блеском, вскинутся кони, и вот она - Москва.., край отчий.., кров и покой... Так вот и смотрела Наташа, мечтая, в даль речную. Вдруг белая искорка блеснула за излучиной.

– Ой, что это?
– испугалась Наташа.
– Гляньте-ка! Да, теперь все видели шел кораблик, неся мачты. Ветерок набил полные пазухи парусов - они вздулись, ветром сытые. А напротив самого Березова-городка в воду убежал канат якорный, и лодочка к берегу стала подходить.

– Не за нами ли?
– пригорюнились Долгорукие.
– Эвон и солдаты там с ружьями на нас глядят... Как бы беды не стало!

По высокому берегу бежал офицер - флотский. И еще издали его улыбку заметили. А сам-то молод, на ногу скор и брови черные...

– Ой.., ой...
– провыла Катька.
– Никак это.., он? Наташа сбоку глянула: стояла невеста порушенная, ни жива, ни мертва. В лице ни кровинки. А офицер, оглядев опальных, сказал:

– Лейтенант Овцын я... И прибыли мы с добром, чтобы далее отплыть. И про страны Полуночные все дельное вызнать. Ну а вы, господа, как живете-можете?

Тут Катька глаза опустила и, словно в былые времена, чинила политес офицеру на глине скользкой. Среди кочек болотных приседала она, боками платьев шурша заманчиво.

– Милости просим.., до острогу нашева, - говорила чинно.
– Чего, сударь, ранее к нам не приезживали? Уж мы рады...

Анька с Аленкой хотя и глупы еще, но уже девицами стали. Они тоже на лейтенанта завидно поглядывали. Но Овцын, с князем Иваном сойдясь наскоро, вечером пить вино к подьячему Тишину закатился. Скулу ладонью подпер. Слушал, что говорят. Тишин ему невзлюбился - ярыга! А вот боярский сын Яшка Лихачев, за разбой в Березов сосланный, ему приглянулся.

– Атаман, кой год здесь, небось места здешние знакомы?

– Оно так. На пузе все исползал. За бобрами. За утками.

– Вот и ладно!
– кивнул Овцын.
– Завтра спозаранку, как проснешься, возьми казаков и до окияна самого ступай.

– А меня куды зашлешь?
– скалил зубы Тишин.

– У тебя изо рта скверной пахнет, - ответил Овцын.
– Мне такие не надобны... Пей вот, сопля подьяческая! И, здорово подьячего обидев, Овцын ушел от него" - сам чистый, ладный, быстрый. На боку его звенел кортик, и на нем вписано: "Богу и Отечеству", а на лезвии: "Виват Анна Великая", - слова те казенные, от них скука бывает... А пока он делами занимался, княжна Екатерина Долгорукая медальон с портретом царя с руки сняла и говорила сестрам своим младшим так: