Чтение онлайн

***

Кто не знает на Москве Анну Федоровну Юшкову? Все знают, да и как не знать: боярыня знатная... Тихо текли годы в древнем доме, и все как-то за стеной проходило: бунты стрелецкие, петровские ассамблеи, машкерады по случаю викторий. В смирении да постности тянулись годы. Вечерком ляжет Юшкова на печную лежанку, девки ей перышком гусиным пятки ласкают, а странницы чмокают сахарком:

– А то вот, боярыня, был еще такой Феофил-старец. Чуден был в святости! И так от молитв проникался, что плакал. А чтобы недаром плакать, он корчагу под себя ставил. И теи слезки евонные в корчагу капали. Тридцать лет сердешный не пил, не ел - только плакал. И слезки свои копил. Чтобы предъявить их на Страшном суде... Но только, боярыня, на том свете-то слезки его отвергли. А корчагу обратно на землю из рая свергнули!

– Ой, ой, ой, - вздыхала Анна Федоровна Юшкова, переживая.

– Да, милая боярыня, так и шваркнулась корчага на болото. Только лягушки по сторонам - скок-скок! А небесные анделы тут слетелись. Да Феофилу бо-ольшой горшок показали. Куды как больше корчаги евонной... Заблагоухало тут! А в горшке том - слезы, кои Феофил-старец мимо корчаги пролил. Вот так и выплакал он себе царствие небесное!

Анна Федоровна (по родству с Салтыковыми) приходилась родней царевнам Ивановнам, но судьбы своей не ведала. Не стемнело еще над Москвой, как она велела ворота на шкворень заложить, собак с цепи сбросить да сторожей расставить. Только было собралась Юшкова на лежанку завалиться, тут и забарабанили в ворота, выпал шкворень, завизжали собаки, взвыли сторожа...

– Хосподи, не худые ль люди жалуют? Разбойником ворвался Семен Андреевич Салтыков, сгреб родственницу с лежанки, стал в шубы кутать:

– Облачись скоро, да езжай до Всесвятского... Тебя ея императорское величество с утра до особы своей требуют!

Так и обмерла Анна Федоровна... Неслись над головой яркие звезды, стреляли по бокам деревья. Закидало ее снегом, рвали царские кони в темноту, в ярость, в морозную стынь. Приехали. Даже встать не могла. Видела только из саней дубовый дворец царицы Имеретинской, чернавки Арчиловой, а в сенях приятный "маркиз" Лукич распеленал Юшкову от шуб и платков, подивился:

– Это и есть дура? Ну, так несите наверх ее! Двое дюжих молодцов, князья Цициановы, подхватили безгрешную девицу под локотки, повели вверх по лестницам. Стучали об ступени белые ноженьки. А в пустых палатах стояла царица престрашного зраку.

Сверху глянула, и князьям Цициановым махнула:

– Отпустите дуру. Пущай отойдет... Понемногу отошла Анна Федоровна, дерзнула и глаза поднять. Тогда Анна Иоанновна спросила ее:

– А что? Неужто я тебе столь грозна кажусь? Юшкова, чтобы страх доказать, в подпечек головой сунулась.

– Не приведи бог!
– отвечала.
– Экая святость-то от тебя, государыня, так и прет, так и шибает в меня, будто пар от каменки!

Тут Анне Иоанновне стало так хорошо, так приятно от чужого страха, что она смилостивилась над бедной девицей:

– Ну, встань! Наслышана я, что слава идет на Москве такая, будто никто лучше тебя не умеет ногти стричь. Вот и позвала: отросли у меня ногти в дороге...

Юшкова снова - бух в ноги, умилилась:

– Да недостойна я к тельцу-то твоему прикоснуться! Разулась Анна Иоанновна, пошевелила большими пальцами:

– Вишь, отросли-то как.., мамыньки! Ножни где? Юшкова подползла к императрице и вдруг - мелкомелко, словно мышонок, - обкусала все ногти на ногах Анны Иоанновны.

– Ишь ты как, ишь.., недаром слава идет! Мастерица... Юшкова огрызки ногтей в тряпочку собрала:

– Храни, матушка-государыня, не выкидывай.

– Да на што они мне?
– хмыкнула Анна Иоанновна.

– Всех нас ждет час господень. Как же ты без ноготочков на Сионскую гору полезешь? В царствие небесное труднехонько залезать... Я и свои ноготки не выкидываю - коплю!

– И много ль их у тебя?
– спросила Анна с интересом.

– Да уж скоро полный чулочек наберется.

– Ну ладно.
– Анна Иоанновна поднялась.
– Повелеваю тебе, дура, всегда при нашей особе состоять. И ногти мои царские стричь и копить. А чтобы не пусто тебе было, получишь кажинный день пива по шесть бутылок да рейнвейну по бутылке...

– Доброта-то!
– умилилась Юшкова, снова заползав.

– А по два дни, - расщедрилась Анна, - будешь иметь от стола моего по кружке вина. Да водки гданьской по штофу малому.

– Господи, помоги осилить, - взмолилась Юшкова.

– Да месячно тебе: чаю по фунту с четвертью, да кофию по три фунта, да сахарку кенарского отбавлю еще... Ну небось рада?

С тех пор Юшкова так и осталась при императрице. Великую взяла она потом силу! Так что вы с Юшковой теперь поосторожнее... Как бы не напакостила чего!

***

Наступал день - 12 февраля, Остерман позвал лютеранского пастора, причастился, как перед смертью. Боялся и Феофан этого дня: часы переправил Анне, а в часах тех - планы потаенные. Страшилась и Анна Иоанновна: с утра еще, как с постели встала, ступила на пол ногою правой, правую ногу наперед левой обула, из покоев шагнула ногой правой, чтобы виноватой в сей день не бывать.

Во дворе дома грузинской царевны Арчиловны с утра звенело оружие, ржали кони кавалергардии, бряцали палаши и стремена. В карауле - эскадрон драбантов и батальон преображенцев. Анна Иоанновна, шубейку накинув, спустилась вниз по ступеням крыльца, и гвардия встретила ее "виватами". А следом за Анной молодцы Цициановы катили бочки с вином белым, несли подносы с кусками мяса жареного.

– Родненькие мои!
– прослезилась Анна перед гвардией.
– Уж не знаю, как отвечать на любовь вашу... Виват, гвардия!
– вдруг провозгласила она хрипло. Виват, драбанты кавалергардии славной! Виват и вы, преображенцы геройские!

Что тут началось: рвались к ней, плакали.

– Полюби нас, матушка!
– вопил Ванька Булгаков, секретарь Преображенский.
– Объяви себя полковницей нашей, как и положено государям российским... Да полюби! Да полюби!

Преображенский майор фон Нейбуш, с протазаном в руке, стал перед Анной салюты вытворять, почести ей оказывая. Анна целовала Нейбуша в замерзшие щеки, сама вино из бочки черпала, куски мяса кидала. А кавалергарды (люди особо знатных фамилий) были в покои званы, где к ручке прикладывались. Тут Анна из своих рюмок их потчевала, и драбанты клялись ей в верности.

– Будь капитаном нашим, - просили.
– А мы за тебя головы наши сложим, власть самодержавную не дадим уронить...

Анна Иоанновна осмелела.

– И тако сбудется!
– объявила властно... Первый акт самодержавия (в противность кондициям) был совершен, и Остерман отпустил от себя пастора, начиная "выздоравливать"... Старика Голицына чуть удар не хватил.

– Надобно и нам ехать, - сказал министрам.
– Сбирайтесь до Всесвятского. Да кавалерии прихватите, а то как бы она самолично их на себя не надела! Лучше уж из наших рук... Едем, едем!