Чтение онлайн

***

А по лесным дорогам, проселкам, где свистит по ночам разбойный люд да ухает леший, скакали сержанты от Сената с присяжными листами. Артемий Петрович Волынский, трезв и сумрачен, приводил к присяге казанских жителей. Потом отозвал в сторонку воевод (свияжского и саранского) Козлова Федора да Исайку Шафирова.

– Робяты, - сказал, - времена, кажись, наступают смутные. Вы языки более не треплите. Всего бойтесь...

Поехали воеводы по службам. Но у последней заставы, где расставаться им, зашли в трактир, где вино пить стали в разлуку.

– Что деется?
– говорил Козлов.
– Вроде бы и не токмо Анне присягали, а еще и отечеству... Может, отечество-то не выдаст?

– Ныне, сказывают, - отвечал Исайка, - Семен Андреевич Салтыков, что внизу был, вверх поперся. При царице спит и ест. А он есть дяденька нашему губернатору! И мы его, этого Сеньку, в прошлое винопитие ругательски, как собаку, бранили...

– Волынский-то - вор. Коли его возьмут когда в инквизицию, он нашего брата не пожалеет. Тому же Семену Андреевичу выдаст нас с головой, чтобы самому макиавеллевски выграбстаться...

Под вечер, вином опившихся, поклали воевод по санкам и развезли по службам: Козлова - в Свияжск, а Исайку Шафирова - в Саранск, где они давно и славно воеводствовали.

***

Голицын выступил из тьмы, ярко горели старческие глаза его. Блеклые, запалые вглубь, в ободах темных от устали.

– Швеция, - заговорил он, - смутою нашей не побрезгует: Стокгольм уже готовит войска отборные в землях финских и свейских, дабы Питерсбурх в море, срыть! Малороссия гетманство имеет, но Сечь бунтует, и Украина, столь близкая России, может отпасть от нас...
– И грохнул князь кулаком по столу:

– А мы доколе же препираться будем? Не пора ли согласие учинить? Не то быть отечеству рваным! Душевней надо, душевней быть в согласии...

Слушали его сейчас: канцлер Головкин, сверкал золоченым пузом князь Черкасский, злобствовал фельдмаршал князь Иван Трубецкой; да генералы еще были при этом - мурза Абдулла Григорий Юсупов, вояка рубленый, и Михаил Афанасьевич Матюшкин...

– Михаила Афанасьич, - сказал ему Голицын, - ты человек прямой, и проект твой не замыслив лукаво. Желаешь ты на общенародие опираться! На нем же и я виды строю. Чтобы суд был правый и скорый. Чтобы выбирать персон, а не назначать, на места упалые... Так зачем же заборы-то меж собой городим?

Черкасский понял, что сейчас и до него доберутся: он тоже (правда, руками Татищева) проект соорудил. А уклониться надобно, ибо времена ненадежны. Черепаха поскорее налил себе вина, выпил спешно, чтобы охмелеть крепче. С пьяного-то - какой спрос?

– Пьян я, - заговорил Черкасский.
– Ничего уже не помню...

Голицын шпагу из ножен выхватил. Рубанул по графинам, круша все к черту; летели осколки, звеня; забрызгало скатерти вином.

– Вы пить или говорить пришли сюда?
– закричал он злобно.

Князь Юсупов грудью заслонил от шпаги миску свою.

– А мое винишко не тронь!
– заявил старик.
– Покеда же я тверез - скажу, что знаю... Не в том беда, что на самодержство желаешь ты, Дмитрий Михайлыч, узду надеть. А в том беда, что олигархии надобно пастись нам, ибо она еще не едино государство до добра не доводила. Речь Посполитая нам не в указ, разумно рассуждал старый татарин.
– Они там кричат о свободе более, но кажинный пан за свое корыто держится. То нам, россиянам, не пристало! У нас корыто едино на всех - Россия наша, в него сольем труды наши общие, из него же и благосостояние свое дружно лакать станем...

Голицын повернулся к Головкину:

– Канцлер! За тобой - слово...

– Охти, стар я, ослаб, - простонал Гаврила Иванович.
– В переменах коронных не обыкся... На покой мне пора, а на мое место давно пристало Остермана сажать! А на Остерманово место - тебя.., тебя, Алексей Михайлович! Быть тебе в вице-канцлерах!

Черкасский поднял голову: его? Вице-канцлером?

– Шутишь ли?
– спросил весело, про хмель забыв.

– Таково желание государыни нашей, - отвечал Головкин.

Матюшкин (человек прямой) в угол сплюнул:

– Будет вам стулья-то двигать, - заговорил огорченно.
– России не станет легше от того, кто из вас на чье место сядет. Едино нам выгодно: свалить истукана самовластного... Кнут да дыба, языки резаны да ноздри рваны - вот чего России следует устрашаться!

Мерцали узкие лезвия татарских глаз Юсупова.

– А - народ?
– спросил он.
– Его не избыть. Он тоже вам не дрова какие-нибудь. Он тоже голос имеет...

– Простолюдству нашему, - отвечал Голицын, - слабину дадим. Но сначала рознь надобно потушить среди нас. Не дай-то бог, ежели щука станет жрать щуку. Феофан только и ждет того. А если налетят на Русь немцы с Биреном подлым? Тогда мы, русские, на костях предков своих Руси величие воссоздавшие, в чужом холопстве запресмыкаемся!

Фельдмаршал Трубецкой только отмахнулся:

– С чего бы это? Мы от Гедимина свой корень ведем, и Анне Иоанновне знать о том должно . Неужто нас не оценит?

Голицын задохнулся, рванул жабо на груди:

– Не забывай, Иван Юрьич, что она двадцать лет в Курляндии просидела. Да ей за эти-то годы любой конюх из немцев стал дороже тебя, русского фельдмаршала! Помни, кто согрел ее ложе...

– Верно!
– подхватил Матюшкин.
– Ты прав, Дмитрий Михайлыч: все мы - дети отечества, все мы плоть от плоти наследники Петрова царствования. Напрасно ты нас попрекал, что мы телегу на старую дорогу заворачиваем. Нет, не за старое мы держимся, в новое войти желаем. И боимся мы старого, видит бог, как боимся его... Оттого-то, может, и дрожит общенародье: как бы вы, господа верховные, не подмяли нас под себя!

– На что мне слава да посты вышние?
– душевно спросил его Голицын. Старик я уже непритворный - помирать мне скоро, потому и спешу самого себя высказать... Идем же все вместе прямо к императрице. Фельдмаршал Иван Юрьич, оставь сердце на меня, не злобься. Следуем обще до покоев ея величества!

Трубецкой, губу оттопырив, подумал и вскинулся из-за стола:

– Ах, язви вас всех.., умники! Идем, татарин, с нами. Может, и правда - не понял я чего?

***

А когда они покинули покои Анны Иоанновны, забегали по палатам Кремля скороходы, всюду спрашивая:

– Обер-гофмаршала Левенвольде.., кто видел? Рейнгольд Левенвольде почуял опасное. Быстрым шагом (глаза - в пол) проследовал до императрицы. Анна была в слезах, и Рейнгольд, оторопев, спросил ее о причине слез.

Императрица отвечала ему - почти зловеще:

– Граф, зачем Остерман меня обманул? Левенвольде целовал пыльный низ платья Анны:

– Быть не может того, Остерман так предан вам...

– Не вы ли внушали мне, что верховные в раздоре с прочими? Но вот, только что сейчас, были здесь... Все! Без раздора! И постановили жестко: на места упалые по избранию ставить, а мне об иноземцах даже не упоминать. И закон российской не токмо над персонами частными, но и надо мною ставят. Подумай, Рейнгольд: мне, императрице русской, отныне общим законам надлежит подчиняться...