Чтение онлайн

– Он в собаках толк понимает, - отвечала Анна Иоанновна.

– А девок-то? Девок курляндских, ваше величество, на что везете? Глупы они, языка русского не знают. Зачем двору люди лишние?..

Анна губы распустила в обидах, и махнул Василий Лукич.

– Гони!
– велел, и погнал поезд скорее на Москву. За Венденом уже стали на полозья, свистел снег. Второго февраля Анна была во Пскове, где встречала день именин своих, четвертого поплыл малиновый перезвон обителей новгородских, и заекало умиленное сердце вдовицы.

– А рыбка-то, - говорила Анна, - какая рыбка у вас водится? Уж вы меня не забудьте: пришлите мне рыбки-то покушать.

И плакала в умилении: станет она теперь рыбку кушать. В дороге все жадно расхватывала Анна Иоанновна. Увидит ли вещь изрядную или гуся жирного, что на дворе бегает, - все ей подай! Ела так, словно с голодного острова ехала. Косточки до блеска обсасывала, мозги до самой тютельки из мосолков выстукивала. А на нее глядя, и немцы хватать стали. Только помельче Анны, только ненасытнее. И начал не на шутку пугаться Лукич: "Ой, не быть бы Руси обглоданной! Тую ли матку на престол вздымаем?"

Бадью поганую и ту у мужика псковского курляндцы стащили с тына, на котором она сушилась. Теперь каждый раз как в ведре нуждались, строили насмешки над бедным мужиком.

– Хватится он ведра, - радовалась императрица, - а ведра-то уже и нету... Вот, чаю, озлится-то? Смешно-то мне как!

Михаила Голицын все больше мрачнел:

– Лукич, кого везем-то? Цыгане каки-то...

Феофан Прокопович переслал из Москвы в Новгород "предику" (церковное приветствие) к новой императрице. "Вечор водворится плач, - писал Феофан в "предике", - а заутре радость!" И в ревнивом почитании называл царицу "матерью благоутробной".

Навстречь царскому поезду скакали гонцы - верховные министры посылали запросы разные, а Василий Лукич посредничал.

– Ваше величество, - спрашивал, - где желаете пред Москвою остатнюю станцию для себя иметь?

– Вестимо, где.., в родимом Измайлове.

"Эка, махнула! От вороньего гнезда подальше..."

– Но дворец Измайлова, - отвечал Лукич, - от дороги в стороне, да и грязно там... На што вам быть клопами покусанной? Да и буженины запас уже выслан на село Всесвятское.

– Свежа ль буженина?
– оживилась Анна.
– Ладно, вези во Всесвятское. Дом топить, вина прислать. Да нельзя ли кабанчика мне какого? Очень уж давно я кабанчика не стреляла. Пущай живого доставят. Убью, а потом съедим его.

Ехала императрица, кланялись ей мужики, торчали колодезные журавли, да слепо глядели избяные окошки. Свистел в ушах прохладный ветер, таяли на морозе звончатые переливы валдайских колокольчиков.

"Дин-дон, дин-дон.., царь Иван Василич!"

***

Особы знатные разбрелись по домам, тужились над писанием проектов - каково ныне Россией управлять, но протокол собрания прошлого лежал не подписан. Стали звать людей порознь: мол, я, такой-сякой, подписался и согласен на ограничение самодержавия. Указ же о титуле Анны Иоанновны, уже провозглашенной самодержицей, пришлось утвердить. Но князь Голицын сукно на столе поднял, да туда, под сукно, указ сей и схоронил: пусть лежит, каши не просит. Дмитрий Михайлович рассуждал теперь словами скользкими, за которые его, как змею, без рукавиц не поймаешь.

– Впредь, - наказывал он, - императрицу Анну Иоанновну именовать, как именовали Екатерину Первую... А как - вспомните!

Намек этот опасный: ведь Екатерину Первую вообще старались никак не титуловать... Между тем, уснащенный мастиками, прежний царь еще лежал в гробу, а для его погребения составили Печальную комиссию, в которую вошел и Татищев. Он жаловался - Арки-то? Арки на какие деньги строить? Куды поезду ехать с телом отрока багрянородного?

Но Голицын, экономист опытный, государственную копейку берег: стоял на страже казны, словно Полкан дворовый.

– А.., свадебные на что?
– отвечал он Татищеву.
– Один раз на свадебные арки истратились, и - хватит!

– Не грешно ли, князь, кощунство над царем строить? Он желал на праздник ехать под теми арками, а ты в могилу его везешь.

– Плохо ты меня знаешь, Никитич!
– усмехнулся Голицын.
– Я под теми арками не только царя почившего провезу до могилы, но у меня и Анна Иоанновна под ними же на Москву въедет...

Вслед за Татищевым пришел в Совет Вельяминов, вице-губернатор московский, с делами о встрече новой императрицы:

– Трухмальные воротца для восшествия государыни...

– Цыц!
– рявкнул Голицын.
– Уже есть воротца. Второй дурак приходит сегодня о воротах толковать... Говори лишь дело!

– А каково персону ея величества Анны Иоанновны художникам малевать? С какой кавалерией?

– Раньше-то Анну как малевали?
– задумался Голицын.

– Да с красной лентой.., сиречь ордена Екатерины! А теперь по чину императорскому надо бы с голубой малевать?

Голубая лента - кавалерия ордена Андрея Первозванного, самого высокого ордена империи. Голицын бровями задвигал, сердясь. Орденский знак на портрете - дело значимое: тут промашки никак нельзя сделать... Мало ли чего императрица захочет?

– Покеда ея величество, - отвечал, - ничего путного еще не свершила для блага российского, повелеваю тебе, вице-губернатор, писать парсуны с ее изображением согласно с последними портретами Анны Иоанновны... Сиречь - с красной кавалерией! Поярче!

Не уступил - и потер руки, довольный.

Дмитрий Михайлович сам же предложил Анну Иоанновну в императрицы, но, когда ее в императрицы избрали, князь делал все, чтобы унизить и стеснить ее даже в мелочах...

В день 4 февраля верховники тянули непослушных для подписания протокола. Духовенство упрямилось - и Голицын, весь в гневе, велел синодальных доставить в Совет силой. Под конвоем лейб-регимента привели к нему высоких иерархов церкви.

– Ваши преосвященства, - поднялся навстречу Голицын, - почто от дел отлыниваете? Почто штыком принуждать приходится?

Феофан блудливо глазами по сторонам зыркал:

– Мирские дела ваши, не до них нам, старцам смиренным...

– Это вам-то?
– прошипел Голицын.
– Да вы, словно свиньи в бурде, так и роетесь в делах мирских... Не врите! Степанов, правитель дел, раскрыл чистую страницу.

– Согласуете, ваше преосвященство?
– спросил Феофана.

И вдруг Феофан Прокопович, перстами тряся, заревел:

– Несогласую... По какому праву власть монаршую оскопили? Кондиции есть нож, сладким медом помазанный. И вы тем ножом сладким царей, помазанников божиих, резать желаете!

Голицын чуть было в бороду ему не вцепился:

– Кондиции самой императрицей на Митаве апробованы. Она - согласует, а вы не согласуете?

– Обман все, - взъярился Феофан.

Тут фельдмаршал Долгорукий громыхнул жезлом:

– Это чей же обман? Уж не сама ли государыня решила тебя обманывать? Будешь писать или нет?