Чтение онлайн

Феофан щелкнул зубами, словно волк в капкане.

– Не согласую, - сказал твердо.
– Но штыка в гузно боюсь получить и потому подписую...

Примчался гонец. Протянул верховникам пакет, который (в знак особой спешности) был пронзен птичьим пером. Вскрыли письмо - от Василия Лукича, с дороги. Головкин-канцлер страдал от страха.

– Что там?
– спросил, дрожа мелко.
– Не худое ли?

– Беды нет! Ея величество, государыня Анна Иоанновна, просят выслать ей навстречь пять "огоньков" собольих из казны.

Из Сибирского приказа казна выдала пять соболей. И снова поскакал гонец по ухабам, пил водку на редких ямах. Вечером протянул кису в руки императрицы. Пять серебристых полос исчезли в сундуке. Анна Иоанновна ключиком щелкнула, на сундук села.

– Ваше величество, - спросил Лукич, - не рано ли копить стали?

– Да не коплю я, - смутилась Анна.
– Девки-то мои митавские обтерханы, мехов попросили. Особо Цеге фон Мантейфель да Тротта фон Трейден Фекла... Ну я и хотела одарить девок. А тут красу такую увидела, и жалко отдавать стало. Ты уж напиши, Лукич, на Москву, чтобы еще пяток "огоньков" выслали. А эти я у себя оставлю...

Опять скачут гонцы, у всех - пакеты, проткнутые птичьим пером для пущей скорости. В письмах тех просьбы царицы: икры ей, соболей, вина, буженины...

***

Едут! Валдайские холмы - звоны бубенчатые. Ух да ух - взлетают сани. Кораблем плывет царский шлафваген, сияя зеркальными стеклами... Кейзерлинг под вечер отстал от поезда. Посмотрел, как растаял над лесом дымок из трубы шлафвагена, велел вознице гнать возок обратно - живо, живо, живо!

Бенигна Бирен растолкала задремавшего мужа:

– Эрнст, Эрнст, очнитесь же... Кто-то скачет к нам! Проснулся и Лейба. Либман. Кутаясь в шубы, Бирен затих в углу. Торчал лишь большой нос, а глаза были печальны, как у побитой собаки:

– Боже, когда кончатся мои муки? Что ждет всех нас? Либман открыл дверцу кареты, выглянул. Из-за редколесья настойчиво и твердо стучали копыта всадника... Вот и он!

– Это скачет Кейзерлинг, бояться нечего. А за ним возок...

– Уф, - передохнул Бирен.
– Какая пытка эта русская дорога!

Лейба Либман погладил рысий мех на шубах Бирена:

– К чему отчаиваться? Анна любит ваше семейство и не даст в обиду детей ваших. Кто не знает ее нежного сердца?

Кейзерлинг уже просунул голову в карету:

– Вы неосторожны, друзья. Сказано же вам, чтобы ехать верст на двадцать от поезда. А вы насели уже на хвост Долгорукого, это опасно...
– Из возка Кейзерлинг перегрузил к Биренам припасы от стола Анны Иоанновны: соленые языки, ветчину, печения разные.
– Нельзя и мне отставать от поезда, признался он.
– Мы все время на подозрении у московских депутатов. А где Карлуша? Анна очень скучает!

Сонного Карлушу Бирена, замотанного в куколь, Либман передал Кейзерлингу, тот сунул младенца под шубу, махнул рукой:

– Итак, до завтра... Рано утром я опять отстану от поезда и верну вам Карла, сытого и веселого!

– Постой, - остановил его Бирен и, разворошив одежды на ребенке, сунул на грудь ему письмо от себя: сугубо личное, любовное, страдальческое - для Анны...

Тем временем Василий Лукич ("Дракон мой", - говорила о нем Анна Иоанновна), сидя в шлафвагене на турецких подушках, развлекал императрицу анекдотами, еще смолоду из Версаля вывезенными. Ах, эти дорожные разговоры, сколько их было в жизни дипломата!

– Людовикус, ваше величество, будучи в настроении отменном, изволил спрашивать куртизана своего: "Скажи, любезный, что бы ты делал, ежели королем был?" На что ответствовал ему куртизан тако: "Я ничего не делал бы..." - "Как же так?
– воскричал Людовикус.
– А кто бы управлял страной моею?" На что получил ответ от куртизана: "Законы, ваше величество!"

– Вольно же им, - хмурилась Анна Иоанновна.
– Нет уж, Лукич, ты дьявольским искушением не промышляй... Бес-то силен в законах, а бог силен в помазанниках своих!

– Но законы, мудро составленные, сильнее цесарей.

– Да кто тебе сказал чушь такую?

– Тпрру...
– раздалось с высоких козел, и затихли полозья.

– Вот и ям Затверецкий, - сказал Лукич.
– Здесь постели и ужин приготовлены. Прошу, ваше величество, откушать и почивать.

Вылезли. Пока Лукич с Голицыным разбирал почту, пока ужинали, глядь - уже и полночь набежала. Дистанцию пути на завтра наметили, курьеров на Москву отослали, пора и самим на перины заваливаться. "Глаз да глаз", - думал Лукич и без стука распахнул двери царицыной опочивальни. Анна Иоанновна раскинула руки, загораживая младенца. Распеленутый, лежал на столе Карлушка Бирен и пускал веселые пузыри, суча ножками.

– Уйди, Лукич!
– закричала Анна, побагровев от злобы.
– Ступай прочь от греха... Слышишь приказ мой строгий?

– Уйду! Но зачем, ваше величество, Бирена-то за собой тащите? Где он? Или мало его били? Или не вы кондиции подписывали?

Анна испуганно замахала руками, расплакалась:

– Будет, будет ругаться-то нам... Бирен на Митаве остался. А ты не разлучай меня с дитятей. Сердце-то мое нежное ведаешь ли? Люблю я младенца сего... Люблю, Лукич!

Долгорукий в гневе ушел. "Черт с тобой - титькайся". Кейзерлинг вспрыгнул в седло - поскакал. Велел Биренам двигаться, теперь на целых сто верст отставая от поезда.

Глава 7

Поезд Анны Иоанновны, словно метеор, стремительно двигался на Москву бурлящую, ликующую и негодующую. С тех пор как повелась земля Русская, такого еще не бывало - широко распахнулись ворота Кремля: ежели ты рангом бригадира не ниже, входи и неси проект свой об устройстве государственном. За это тебе голову не снесут, батогами не выдерут, языка не вырвут...

И пошла писать Русь-матушка: кружками собирались дворяне, палили по ночам свечи. Вихлялись русские мысли, в гражданских делах неопытные. Одни - за самовластье царей, большинство же - против: воли нам, воли! Но зато все дружно плевались в сторону князей Долгоруких и Голицыных, засевших в совете Верховном:

– Затворились от нас, фамильные! Придавят... Они о себе пекутся, власть делят. И быть России, видать, на куски рватой. По кускам же тем воссядут верховные, яко герцоги на курфюршествах!

А в богатом доме князя Черкасского приманкой на гвардейскую молодежь едина дочь, едина наследница, княжна Варвара Алексеевна тонкобровая. Хотя сия тигрица и невеста Кантемирова, но ходят в женихах львы, ревут под окнами золотые ослы. Львы и ослы стихов тигрице не пишут, зато прославлены другими доблестями. А по вечерам в доме князя - не протолкнешься: чадно от свечного угара, дымно от курений восточных. Гвалт, гогот, музыка...