Чтение онлайн

От церквушки святого Евпла, через Коровью площадку, мимо подворья Рязанского, где под землей пытали раскольников, неустрашимо зашагал Иоганн Эйхлер - забил кулаком в ворота первого же дома, который попался, - дома князей Жировых-Засекиных.

– Не нужен ли вам, - спрашивал, - человек вольный? Умею на флейте играть и за собачками ухаживать. Ранее состоял у господ Долгоруких, и патент на чин имею.

– В шею его!
– кричала княгиня.
– Гоните прочь со двора...

Следующий дом по Мясницкой. Тут живет касимовский царевич Иван Бекбулатович, пьет чаек с сахарком, глаз большой, выпуклый, как у лошади, царевич этим глазом Иогашку всего оглядел.

– Ты чей?
– спросил.

– Я вольный.

– Врешь. Вольных людей на Руси не бывает... Не вор?

– Могу от Долгоруких диплом в честности представить...

– Эй, люди!
– обжегся царевич.
– Где вы? Вышибли Эйхлера прочь, и шубенку, какая была, в воротах жадная челядь с него сдернула. Стало зябко Иогашке. Вот еще дом - Милютиных, в сенцах астраханскими осетрами пахнет. Промышленники. Богато рыбой торгуют. Выслушали они степенно, как флейта гудит, на судьбу жалуясь, и сказали основательно:

– Баловство одно... Драть бы тебя, парень! А из калитки собачонка выскочила - шустрая, все штаны изорвала. Но тут хоть не побили, и на том спасибо. Пошел Иогашка далее - вниз по Мясницкой, улице столбовой, знатной.

– Эй, - кричал, озябнув, - кому человек нужен? На флейте играет, собачек выводит, а сам по себе честен...

Соковнины (пятеро братьев) какое-то зло на Долгоруких имели. "Ах, попался!" - сказали, узнав Эйхлера, и били тяжко. Степан Лопухин ногой его выпихнул; у князей Кольцовых-Масальских дворня нищая отняла шапку у Иогашки, сама же дворня смеялась...

Под вечер ярился морозец, тер Иоганн Эйхлер уши, от холодной флейты озябли пальцы. Кричали от рогаток стражи ему:

– Эй, ходи да мимо проходи... Не то худо тебе сделаем! Иогашка от холода подпрыгнул, сколько мог, повыше и приударил в бега - по Мясницкой, через Лубянку, да прямо в Неугасимый кабак, где от свечей тепло: рай, а не жизнь. Тут он отогрелся и заиграл снова. Угостили его люди гулящие, себя не помнящие, и до утра играл Иогашка - чухляндский дворянин, чина титулярного, куртизан отставной при фаворите бывшем...

А утром опять пошел по Москве, у домов флейтируя отчаянно.

– Знаю также, - объявлял о себе, - искусство куаферное, пудрить и букли взбивать умею. И фокусы с двумя шариками показываю!

Под вечер, околев от холода и голода, просился скромнее:

– Не надо ли, хозяюшка, дрова поколоть? Пусти погреться...

– Выползок из гузна Долгоруких, ступай ты прочь!

Глава 8

Генерал-аншеф Иван Ильич Дмитриев-Мамонов был женат на родной сестре императрицы - Прасковье Волочи Ножку. Теперь же, с восшествием Анны Иоанновны, Иван Ильич в большую силу войти бы должен...

Однако генерал был не увертлив, говорил прямо:

– Я креста бабе целовать не стану, пущай ей бабы и целуют. По мне, так и вобче царей бы не надобно: сами с усами...

Он этих царевен Ивановных уже насмотрелся - издали и вблизи, всяко. "Дин-дон!" - говорил о них, пальцем у виска показывая: мол, не все в порядке у царевен. Иван Ильич был человеком образованным, книгочейным; "Воинский регламент" и "Табель о рангах" составлял; знаток в делах судейских. А самодержавию - противник! Ох, не возрадуется царица такому зятю...

Рано утром дымное вставало солнце. В изморози. В слепоте. Каркали вороны с берез оголенных. Подморозило за ночь крепко. Иван Ильич видел в окне, как сигает босиком по сугробам юродивый из села Измайлова - Тимофей Архипыч; колотятся на нем, бряцая, ржавые погремушки-вериги; велел дворне блаженного к себе звать. Явился тот, бородою тряся, понес ахинею. Но Иван Ильич, опытом умудрен, легонько его по зубам стукнул.

– Проще будь!
– велел.
– Босиком-то по снегу и я бегать умею. А в святость твою чуждо мне верится... Сядь к печке, погрейся!

Сел Архипыч к печке спиною, вериги на себе оттаял и заговорил исправно, как человек разумный:

– Ныне на меня все валят. Будто я невестушке вашей корону российску предрек. А я, покеда она еще молода была, другое ей пел: "Дин-дон, дин-дон, царь Иван Василич!.."

Дмитриев-Мамонов в спальню прошел, где с царевною почивал, из-под подушек пучок человеческих волос вынес.

– Твои патлы?
– спросил строго.
– Меня чаруешь?

– То сударыня ваша, царевна Прасковья, меня, будто овцу, стригла вчера. Вестимо, для волшебства! Потому как понести желает, а я по волосам своим на Москве сдуру святым почитаюсь...

Генерал покрестился на икону письма дивного.

– Вот иконы, - показал, - ты мастер писать. А ворожбою меня не возьмешь. Сударушка моя не понесет, хоть ты всю бороду ей подари. Забери патлы свои обратно... А теперь - брысь!

Пришел из лейб-регимента поручик с рапортом: кому из кавалергардии быть в драбантах на селе Всесвятском. Иван Ильич, по должности своей, подмахнул бумагу обкусанным пером.

– Лошадей держать под вальтрапами, - велел.
– Супервесты иметь парадные. Барабаны украсить занавесками. Палашей не отпускать - пущай тупыми побудут: не драться же ими в карауле!

После чего на половину царевны прошел. Через кухни следуя, выпил ковшичек водки царской, закусил пряникам мятным. А в гостях у Прасковьи - Феофан Прокопович, на пальце бороду в кольца навинчивает, меж ними часы с амурами, и музыка в часах венские канты играет. Подошел генерал под благословение.

– Занятная редкость, - сказал, дверцу на часах тронув.

– Постой, генерал, - удержал его руку Феофан.
– Зачем крышечку трогаешь? Часы - вещь нежная...

– Оно и верно, что нежная, - ответил Дмитриев-Мамонов, уже заметив, что часы изнутри письмами набиты.
– На Руси таких не бывает, чтобы письменным заводом часы двигались...

– То не мои, - ответил Феофан, покраснев.
– Царевна-голубушка во Всесвятское едет сестрицу навестить, вот и пущай музыка дивная им там играет.

– Сударыня, - сказал генерал, к жене обратясь, - будто бы и не сказывали вы с вечера, что на Всесвятское сбираетесь?

Царевна показала на Феофана:

– Вот владыка упросил, часы отвезть надобно...

– Дин-дон!
– сказал генерал и пальцем у виска покрутил, потом к Феофану обратился:

– А ты, владыка, тоже дин-дон хороший...