Чтение онлайн

В разгар споров, в сумятицу воплей и жалоб на верховников, вошел голос прегрубейший, хриплый, пронзающий. Это кряжем поднялся над столом Федор Иванович Соймонов - в ранге шаухтбенахта, сам уже немолод. Плечи адмирала - в сажень, ноги короткие, а шеи нет, будто прямо из плеч растет громадная голова.

И сказал всем Соймонов так:

– Плачетесь вы? Горько вам в сомнениях? Верю. Но вот о мужиках никто не помянул. О своей боли вопляем мы!

А от боли мужицкой отворачиваемся, словно от падали худой. Ныне же время пришло таково: коли проекты писать, то и мужикам послабить нужно...

– Погоди о мужиках!
– зашумели кавалергарды, а граф Матвеев, от вина красный как рак, на шаухтбенахта наскакивал с речами гиблыми.

– Дай-то бог, - клялся, - о шляхетстве рассудить изрядно. Коли нас не обидят, так и мужикам лучше станется.

Тут вскочил горячий парень Сенька Нарышкин, что состоял гофмейстером при захудалом дворе цесаревны Елизаветы:

– Ты, Федор Иваныч, с Каспия приплыл, двадцать лет в отлучке пребывал флотской, что ты знаешь?.. Мужикам тяжко, истинно! А - нам? Дворянам? Мне покойный Петр Лексеич говаривал: "Лодырь ты, Сенька! Что ты там дома все делаешь? Я, мол, царь, а того не ведаю, чтобы дома сидеть..." А рази же царям вдомек, что нам, дворянам, дел и дома хватает? Придешь, а там, глядь, дрова из лесу не вывезли, кухмистер пьян валяется, девки дворовые рожать перестали... Вот и засучь рукава!

– То дело, - заговорили хмельные дворяне.
– Службу надобно сократить... А царям где наши нужды вызнать? Прав ты, Сенька.

Соймонов залпом осушил чару вина, обшлагом хрустящим, в серебре да канифасе, рот вытер и сказал:

– Шел на умное, а пришел на глупое. Василий Никитич!
– позвал он Татищева.
– Чего умолк? От тебя ждем голоса мудрого... Ну-ка блесни разумом!

– Я уже язык обмолол, по Москве крича: Россия без монарха самовластного погибнет. А все зло - от аристократии!

– У-у-у!!
– провыл князь Черкасский.

– Не вой, князюшко, истинно говорю! Удельные князья междоусобничали - и пришли татары на Русь. Иоанн Грозный аристократию еретичну огнем спалил - и наступили тишина и согласие...

– На кладбище-то всегда тишина и согласие, - сказал Соймонов.

Татищев - вдохновенен - вскинулся из-за стола:

– Но Россия-то.., воссияла!

– Но в венце мученическом!
– ответил Соймонов. Федька Матвеев опять над столом вскинулся:

– Эй, дворяне! Кто флотского сюда зазвал? Он есть конфидент голицынский, он наших рабов отнять из крепости жаждет. А рабы те - от предков наших, яко наследие от бога законное!

Кавалергарды гуртом насели на моряка, стул из-под него выбили. Соймонов взял двух, ближе с краю, поднял, словно кутят, и лбами двинул. Разбросал их по комнате: так и покатились.

– Не тех речей я от тебя ждал, Василий Никитич, - сказал он.
– Но уйду я сам. По уставу флот битым от армии быть не может...

Татищев заговорил снова; кулачок его, до синевы сжатый, плясал средь тарелок с яствами, тренькали золотые стаканчики:

– Да, воссияла! И до Бориса Годунова мы, дворяне, меды райские пили, горюшка не ведали. А смутное время откель пришло? Опять же от аристократов...

– Да так ли сие?
– поежился князь Черкасский.

– А вспомяните Шуйского!
– кричал Татищев.
– Не тогда ли аристократы взяли у него "запись", похитив у царя всю власть самодержавную?.. Что молчите? Ведь нынешние кондиции, что на Митаву отправлены, это сиречь такая же "запись"... А что последует из того? Крайнее страны разорение и печаль общенародная... Только самодержавие полное спасет мать-Россию!

Когда гости расходились, князь Алексей Михайлович Черкасский удержал Татищева, стал ум его нахваливать, ласкал:

– Голова ты, голова! Не дай бог - срубят такую голову!..

И явилась к старому князю дочь - вся в обидах капризных:

– Папеньки милые! Уж не знаю, как за все заботы благодарить вас. Драгоценностей-то мне даже не счесть... Но сказывала мне мадам Штаден, будто видывали люди у Наташки Лопухиной аграф мой, что из Саксонии вами для меня выписан... Правда ль то?

– Мало ли что говорят люди, дочь моя. Не верь им, не верь!

...Наталья Лопухина украсила шею аграфом саксонским, повертелась перед зеркалом. Велела челяди ставить возок на полозья, жаровню и припасы в него тащить, а муж спросил:

– Опять на блуды собралась, сверло худое?

– Ах вы, изверг окаянный!
– отвечала ему Наталья.
– Доколе муки терпеть от вас? В чем подозревать меня смеете? Еду я встречать государыню нашу - Анну Иоанновну... Прощайте ж, сударь!

***

Князь Дмитрий Голицын имел ум сухой, желчный, иной раз и мелочный - от такого ума никому тепло не было. Крепко обижался он сейчас на прожектеров шляхетских, которые часто писали в проектах своих: мол, согласны мы быть и рабами, но лишь одного тирана!

– Куда волочитесь?
– кричал Голицын, людей обижая.
– Я ведь вас, сукиных детей, из рабства темного вытягиваю на свет божий. А вы, рабы, в застенок пытошный сами же проситесь...

Пошел слух по Москве, что скоро кровь прольется. Прожектеры некий от слухов таких дома ночевать перестали. По улицам не ходили. Ночью доску из забора выдернут - и бегут задворками да садами, от собак отбиваясь посильно. Стук-стук - в двери:

– Открой, Никитич, это ты... Говорил тебе: рано мы взялись проекты писать! По трактирам теперь - всухомятку питаюсь!..

Не успели опомниться, как Анна уже оказалась в Клину - почти под самой Москвой... Императрица спешила и 10 февраля сделала свой последний переезд: одним махом лошади домчали ее поезд из Клина до села Всесвятского <Село Всесвятское находилось неподалеку от нынешней станции московского метро "Сокол", в описываемое время в этом селе находился дворец грузинского царя Арчила.>. А далее ехать было уже некуда - впереди курилась дымками первопрестольная, в которой еще не был погребен покойный отрок-император...

Прискакал генерал Леонтьев - запаренный, швырнул краги.

– Ух!
– сказал он верховникам.
– Ея величество желают быть на Москве в воскресенье, числа пятнадцатого. Где соболя на муфты ея величеству? Да торопитесь с похоронами... Ея величество покойников боятся! Погребсти велят поскоряе!

Москва заторопилась. Выехали на улицы сказочные герольды и протрубили печальную весть о погребении. Еще накануне в соборе Архангельском потревожили древние могилы казанских царевичей Сафаргиреевичей: два дряхлых гроба выкинули - освободили место под новый гроб.