Чтение онлайн

А под окнами дворца ревела пьяная гвардия.

– Наша берет!
– орал граф Матвеев, гуляка известный.
– Никаким верховным подчина не сделаем. Виват Анна! Виват самодержавная! Матка наша!

Фельдмаршал Долгорукий пришел в Совет, тылом кулака вытер слезившийся глаз.

– Не усмирить, - признался.
– Я токмо подполковник в полку, а матка Анна полковником надо мной стала... Как совладать? Не помереть бы всем нам смертью худой, собачьей!..

Анна отполдничала, в окнах сочился серенький московский денек. И понесло ее в мыслях обратно на Митаву, вспомнила леса, через которые ехала. Ах, где-то среди лесов этих, в деревеньке убогой, ждет ее любезный, томясь разлукой. Помазанница она божия, императрица всероссийская, а.., что толку? Любая торговка блинами придет домой, а там муж, там дети. И куда как ее, императрицы, счастливей!

В мыслях таких раскалила она себя, озлобила плоть и душу в желаньях самовластных. И тут, совсем некстати, потянуло от дверей сквозняком и духами это Василий Лукич пришел с перьями.

– Князь Голицын, - сказал, - для разговора важного к вам жалует... Готовы ль вы?

– Когда покой мне дадите?
– вспылила Анна.

– Ваше величество, - ответил Лукич, - вы еще и царствовать не начали, а уже о покое заговорили... Что же дале-то станется?

Князь Голицын, в комнаты войдя, заговорил дельно:

– Верховный совет рассудил за благо согласовать суть присяги общенародной, а такоже иноземцев, при дворе нашем обретающихся на службе волонтирной. И вашему величеству сей тестамент высочайше апробовать надобно!

Анна, не мигая, смотрела на огонь, бушевавший в печной утробине; от смолистых поленьев с треском летели искры.

– Говорят, - произнесла с угрозой, тихо, - измыслили вы лукавство противу моей особы? И будто присяга та не имени моему, а вам, верховным, приноситься должна?
– Поднялась резко от печи, с кочергою в руках, пошла на Голицына. Кому еще, - выкрикнула, - кому еще, окромя особы моей, присягать должны православные?

– Отечеству, - сказал Голицын твердо.

Анна Иоанновна исподлобья глянула на сановного старца своим престрашным зраком. Нет, не испугала! А уж каков взгляд тот был - у других спросить надо (даже Бирен его не выдерживал).

– Ну, так ладно, - потухли глаза Анны.
– Еще что? Дмитрий Михайлович положил на стол грамоту из Совета.

– На сих днях, - сказал, - вы самовластно, без ведома нашего, упредив события, себя полковницей гвардии объявили...

– Нешто не по праву?
– осерчала Анна.

– Конечно, нет. Вам права не дано. Но мы препозицию вашу рассмотрели, и вот.., патент! Но впредь, - напомнил Голицын, - Совет просит вас не забегать вперед. Ибо, - объяснил спокойно, - мы тоже не святые: не каждую препозицию вашу потом можно меморией подкрепить!

Анна Иоанновна кочергой в злости переворошила поленья в печи:

– Все - ложь, ложь, ложь! Закрой двери, князь, ныне ругаться станем... На што ты патент суешь мне? Разве не вольна я сама, своею волей, себя полковником сделать?

– А - кондиции?
– спросил Голицын.
– Вы их забыли?

– А - гвардия?
– в ответ спросила Анна.
– Нешто не слышал, как она приветствует меня в своих полковницах?

– Гвардия - еще не Россия, - осадил ее старик.
– Это только у турок янычары судьбу Оттоманов решают из казармы зловонной! Мы же, россияне, слава богу, не сатрапные варвары!

Анна Иоанновна смахнула патент со стола:

– Прочь! Мне того не надобно... Содеянное - содеяно, и отмены тому не бывать! Я императрица русская... А коли что, так и знай, князь: на Митаву укачу - быть на Руси тогда смутам и кровопролитию великому... Народ меня призовет обратно!

– Что ж... Езжайте, ваша светлость!

"Светлость, а - не величество?.. Оно и правда: ведь мне еще не присягали!"

С грохотом покатилась на пол кочерга - древняя, кремлевская.

– От бога я!
– зарыдала Анна.
– Я божьей милостию взошла... Тако и канцлер сказывал: от бога я дана России!

– А вот это - ложь, - злорадно произнес Голицын.
– В ночь кончины государя собрались мы в Совете семеро. И мы, семеро, вас на престол избрали. С моего же голоса! А никого восьмого (понеже самого господа бога) меж нами не было.

– Безбожник ты, князь! Бог долго ждет, да больно бьет.

– Нет, не безбожник я, и во всевышние силы горячо верую. Но ханжества и суеверия, разум затмевающего, не терплю... Вы сказали сейчас, что на Митаву съедете? А я сказал: езжайте с богом! Претенденты на престол российский сыщутся. Вот и "кильский ребенок", прямой внук Петра Великого, растет в Голштинии...

– То - чертушка!
– воскликнула Анна.

– Но здравствует и цесаревна Елисавет Петровны...

– Потаскуха!
– вырвалось у Анны.

– Что ж, - усмехнулся Голицын.
– В селе Измайлове пребывает ваша сестрица родная, Екатерина Иоанновна, коя на престол права имеет с вами равные. А в монастыре Вознесенском замаливает грехи наши тяжкие царица вдовая - Евдокия Лопухина!

И, ничего более не сказав, Голицын вышел.

– Не коронована, - простонала Анна, - не коронована ишо...

"В колыбели голштинский чертушка, в слободе Александровой пьет с Шубиным-сержантом Елизавета, на Измайлове сестрица Мекленбургская, а Голицын ушел, бумаги на полу валяются, присяга-то - отечеству, и никто не поможет..." - Анна схватила перо и, не читая бумаг, стала быстро покрывать их своими подписями.

Голицын был еще силен, ссориться с ним опасно...

***

– Женщины, - сказал Остерман, подумав.
– Ведь самое главное при дворе женщины. А где пахнет духами, там и наш любезный обольститель Рейнгольд Левенвольде!..

Рейнгольд был назначен обер-гофмаршалом, отныне он приемами при дворе Анны ведал. Не захочет Левенвольде показать тебя государыне, и пойдешь ты от двора домой, слезами умываясь.

Дамский же букет цветок к цветку подбирали, как бы прошибки не вышло. Первой ко двору попала баронесса Остерман (Марфутченок), потом Наталья Федоровна Лопухина, урожденная фон Балк, пройдоха блудодейная; пригрели у двора баб Салтыковых, княгиню Черкасскую (жену Черепахи), Авдотью Чернышеву сквернословную, дурную...

– Все внимание - на Дикую герцогиню Мекленбургскую, - сказал Остерман Левенвольде.
– Пусть она муссирует Анну ежедневно. В этой женщине таится целый легион низких страстей, козней и коварства... Но, - добавил Остерман, - как мы посмели забыть о семье Ягужинского?

Догадливый Левенвольде разлетелся во дворец.

– Ваше величество, - нашептал он Анне, - генерал-прокурор бывший еще томится под арестом, а его супруга.., а дочери...

Анна поняла намек с полуслова - в ладоши хлопнула: