Чтение онлайн

Покойный царь, лежавший в Лефортове, теперь был лишь помехой. Спешили поскорей от него избавиться. А когда собрались для выноса тела, то невеста царева, Катька Долгорукая, всю спешность поломала. Сама не шла, а гонцов от себя слала: мол, желаю в церемонии погребальной места первого, да чтобы почести при этом оказывали мне, как особе дома императорского...

Князь Алексей Григорьевич чуть в обморок не закатился - шутка ли, в такое время такие требования предъявлять!

– Вот сейчас, - сказал, - домой поеду, косу на руку намотаю, приволоку ее сюды, в чем есть... Хоть в сарафане!

Но траурный кортеж уже тронулся. Он тронулся.., без невесты!

Перед самым гробом, неся кавалерию на подушке, плелся князь Иван Долгорукий, фаворит бывый, и два ассистента вели его под руки, чтобы не упал. Волочилась длинная черная епанча, флер на шляпе рвало ветром, без парика распустил волосы... Страшен!

День был на диво солнечный, ясный, морозный, сверкали панагии иерархов, пели монахи - сладкоголосые... Придворные торопились даже сейчас, в этом скорбном шествии, и мысли вельможные были уже далеки от мертвого царя порхали во Всесвятском, поближе к милостям нового царствования. Вот и Спасские ворота Кремля.., пора въезжать! Но в воротах лошади-то прошли, а катафалк тыр-пыр!
– ни туда, ни сюда, так и врезался в стены...

– Где плотники? Аршин давай.., мерить станем! Барон Габихсталь (тоже член Печальной комиссии) вышел на площадь и всенародно заявил, что он мерил ворота правильно.

– Куды ж правильно, - кричал Татищев, - ежели ворота во каки, а гроб поперек себя шире, и глазом видать простым: не пролезет.

Катафалк застрял прочно. Лошади - в темноте ворот - не желали назад пятиться, вперед тянули царя. Трещали крашеные доски. Рвалась с гроба дорогая парча. Габихсталь заново измерял аршином землю, а из толпы орали ему:

– Да кто ж по земле мерит? По воротам мерь, дурак! Нашлись умники: вытянули катафалк из ворот Спасских и направили его в ворота Никольские. А когда несли гроб до могилы, небо опоясала вдруг большая радуга, которая и дрожала над Москвой несколько минут. Феофан Прокопович заревел о чуде божием попадал народ, кликуши забились на камнях:

– Знамение свыше... Крест, крест! Вон, вон... Креста не было, но была в этот день зимняя радуга над Москвой. Из дворца царевны Имеретинской на селе Всесвятском наблюдала эти странные небесные пожары и сама Анна Иоанновна, когда ей доложили, что из Москвы жалуют к ней первые гости.

– Кто?
– спросила она, крестясь с тайным страхом.

– Статс-дамы Натальи Федоровны Лопухины, урожденные фон Балк. Может, изволите помнить: Петр Великий ее силком венчал с Лопухиным Степаном, которого потом к самоеди в острог Кольский сослал?

– Изволю помнить, - сказала Анна Иоанновна.
– Так проси...

Императрица стояла возле стола, прислонясь к нему широченным задом. На груди могучей лежали огромные красные руки. Лицо Анны, все в глубоких корявинах оспы, казалось смуглым, как у мумии.

Взвизгнула дверь, застучали каблуки. Боком вспорхнула Наталья Лопухина, шлюха знатная. Греховно и томно глядели на царицу ее медовые глаза; на персиковых щеках чернели клееные мушки. Все шуршало, переливалось, сверкало на ней. "Так вот какова любовница Рейнгольда Левенвольде... Хороша чертовка!"

– Ну, - вскинула руку Анна, - целуй же... Лопухина подняла свои прекрасные глаза:

– От Остермана я, матушка.

– Так что?
– спросила Анна, опять робея.

– При въезде на Москву вы должны объявить себя полковником полка Преображенского и капитаном кавалергардии.

– В уме ль они там?
– попятилась Анна (хрустнул под нею стол).
– Да меня верховные со света сживут. Лукич, яко дракон, стережет меня. Кондиции-то подписала.
– я. Иль Остерман о том не знает?

– Остерман велел сказать, - зашептала Лопухина, - что кондиций тех не будет. Вы только объявитесь гвардии полковником, а гвардия вас утвердит в самодержавье полном...

Снова взвизгнула дверь - Василий Лукич! Анна схватила Лопухину за голову, помяв ей букли, втиснула в свою грудь лицом: статс-дама задыхалась в объятиях - от пота, молока, румян.

– Иди, иди, Лукич, - сказала Анна.
– Хоть в бабьи-то дела не лезь. Дай толковать свободно подругам старым...

***

В доме отчем невмоготу стало Наташе Шереметевой: толклись с утра до вечера родичи - Салтыковы, Черкасские, Урусовы, Собакины, Нарышкины, Апраксины и прочие. Уговаривали:

– Душенька, солнышко, не поздно еще. На што тебе князь Иван сдался? Ведаешь ли, что фавора его не стало и быть ему в наветах опасных... Отступись, золотко! Глянь-ка, сколь красавчиков по Москве бегает, так и ширяют под окошком твоим. В омморок их по красе твоей так и кидат, так и кидат!

Наташа вдевала нитку в иглу, топорщила губку:

– Спасибо вам, миленькие, что печетесь. Но высокоумна я! И слово свое выше злата ценю. Нет у меня привычки такой глупой, чтобы сегодня одного любить, а другого завтрева.

С тех пор как сбросил князь Иван Долгорукий золотую придворную сбрую, стал Иван похож на крестьянского парня: лицо круглое, щекастое, губы толстые, нос широкий, глаза с косинкой малозаметной... Простоват стал Ваня!

– Пропали мы с тобой, - говорил.
– Принуждать к супружеству не смею: вольна ты, ангел мой, отстать от меня! Небось сама не малая, чуешь, каково с куртизанами бывает на Руси...

– А вам бы, сударь, - отвечала Наташа, - и постыдиться меня должно. Перед вами боярышня, которая слово дала вам. Быть ей матерью детей ваших, а вы ей гибель злую пророчите...

В санях Ивана поджидал Иоганн Эйхлер:

– Плакал никак, князь?

– Молчи, рыло чухонское, а то по зубам тресну... Завернули на Мясницкую, где велел Иван остановить лошадей и вытолкал Иогашку прочь из саней, - замигал тот поросячьими белыми ресницами.

– За что меня изгоняешь?
– спросил жалобно.

– Иди, поцелуемся напоследки, - ответил ему Долгорукий.
– От добра тебя изгоняю. Куртизаны на Руси с господином гибнут. Вот так... А ты куртизан при куртизане! Потому есть тебе каши березовой! Ступай от меня подалее... Пошел!

И рванули кони. С раскрытым ртом, держа флейту под мышкой, остался посреди Мясницкой крестьянский сын из провинции Нарвской. Запахнул он воротник шубы. "Ну, - подумал, - шубу я проем, а что потом есть буду?" Огляделся Эйхлер по сторонам и решил: на Мясницкой не пропадешь. Эвон какие хоромы стоят. Живут себе бояре да шляхетство знатное, щиплют мужиков по деревням и нужды не ведают. А много ли надо Иогашке Эйхлеру?