Чтение онлайн

Но про инквизицию опять вспомнил - и махнул рукой.

– Повесят меня, - сказал.
– Судей своих знаю (сам я таков!). Навещай меня, Петр Михалыч, а то ведь скушно мне. Ой, как скушно мне... Ты где бываешь по вечерам?

– Бываю в гостях у шаухтбенахта флота нашего Федора Ивановича Соймонова... Извещен ли о разумности человека сего?

Волынский глаза ладонью закрыл. Между пальцев его растопыренных, на которых перстни алмазные горели, глядел на Еропкина один глаз:

– Враг он мне, приятель твой. Еще с Гиляни враг! Меж нами один мичман насмердил, да две собаки виснут... Однако ты навещай Соймонова, навещай: умен человек.., ах, как умен!

***

За Калужскими воротами, против монастыря Донского, над самым берегом Москвы-реки - двор невелик. По правой стороне его изба с сенями, при коих людская с чуланами и сушилами, где запасы хранятся. Под снежком стоят тонконогие яблоньки, на высоких голубятнях воркуют голуби. Впрочем, коли в избе живет дворянин, то это уже не изба, а - палаты господские...

Федор Иванович Соймонов два десятка лет пребывал в дальних отлучках. Умирали родичи его и рождались новые, вздымались хлеба на родине и падали под серпом, гремели грозы над холмами, а он далек был, очень далек... Вернулся недавно на Москву - и никто не узнал его. Уходил серпуховским увальнем, медвежатником, в лаптях, русоволосый, смешливый, а вернулся - голова уже побелела, на бурых щеках складки раздумий жестоких... Вот и ветеран!

Женился по сердцу. Супругу выбирал не спеша, деловито, чтобы по всем статьям его уважила. Чтобы не худа и не толста. Чтобы забот женских не боялась. Чтобы его капризами не сердила. Чтобы с лица была пригожа. И такую нашел... Чисто вымыты половицы. Скрипят под шагом тяжелым. Свиристит щегол в клетке. А за окном морозным - Москва в снегу, стены монастыря Донского... Не верится! Уж не сон ли? Где вы, звезды адриатические, девки, веселые Флоренские, рыцари мальтийские, на галерах высоких мечами бренчащие? А где ты, соль гилянская, россыпь звезд, будто по шелку, на небесах персидских, штормы в свисте ужасном, лотов в пучину бросание?.. Ах, жизнь, жизнь... До чего же скоротечна ты!

Главное, черт побери, чтобы с пользой прожить - без этого нет истинного сына отечества. Добро, а не зло оставлять после себя надо. Деревья высокие после тебя, книги разумные, а дети славные пусть останутся. Чтобы глаза в смерти смежая, увидеть в последний миг слезы сожаления по себе, а не смех слышать торжествующий.

В особом почтении на столе адмирала - готовальни чертежные и кисти разные. Составлял он атлас моря Каспийского из восьми карт. Пусть плавают моряки, мелей не боясь. Труды свои научные печатал Федор Иванович при журнале академическом. Он и в языках был мастак: от латыни до голландского! Чужие слова выговаривал добротно, со вкусом, без изъянов. Никого сам никогда не бил и себя в обиду не давал. Так - небитым - и служил в науке и в чести...

Навещал его Иван Кирилов - сосед (неподалеку от Соймонова сенатский секретарь дом имел загородный) Тогда во всю ширь раскладывали они карты. А на картах тех - еще пустоты, разводья пятен белых, загадочных Кирилов, глаза полузакрыв, произносит слова неувядающие:

– Кармадон, гвоздика, мушкатель, инбирь, лавры. Индия, страна чудес, к ней-то и прилежит сердце секретаря сенатского. А путь туда - через степи южные, через горы...

– Ныне, - говорит Кирилов, - мечта жизни моей сбыться может. Ханы казахские вновь подданства российска желать стали. Оттого нам прибыток политический видится сколь степь та просторна, большие города в ней заложить мочно. От городов тамошних дороги пролягут, шляхи немалые.., прямо в Индию, а?

– Сбыточно ль то?
– сомневался Соймонов.
– Более меня сейчас дела северные заботят. Никак в толк не возьму, за какие доблести командора Витуса Беринга во главе экспедиций ставили? Человек он характера робостного, вижения его нескоры, слова русские не выговаривает, спать да жрать любит... Ныне вот с Чириковым он возвратился. А что сделал? Да ничего! Неужто и во второй поход вновь Беринга головой дела поставят? Чирикова надо ставить, Иван Кирилыч! Молод, упрям, настырен...

– У него болезнь чахоточная, как и у меня: мы с Чириковым не жильцы долгие... А на восток идти, - размышлял Кирилов, - надобно обстоятельно. С коровами, с лошадьми, с мастерами, с кузницами! А коли просто так шляться, за мехами да за чинами, оттого России толку не видится. Маета одна да убытки. А ведь от тех стран полуночных опять же в Индию попасть можно - по водам окиянским!

– Далась тебе, Иван Кирилыч, эта Индия... До Индии еще Бухара кровавая, коли степью пойдешь. Попался живьем, так с тебя шкуру полосками снимут, а куски мяса твоего собакам бросят.

– Потому и говорю, - убеждал Кирилов, - что поначалу в степях надо спастись крепостями малыми.

– Али я спорю? То истинно так, - отвечал Соймонов... Тихо отряхают в саду снежок с ветвей белые яблоньки. Поет щегол - птица ученая. Войдет Дарья Ивановна, из роду Отяевых, жена строгая, за модами не гонявшаяся, - в сарафане русском, в кокошнике, который, будто ясный месяц, над головой сверкает.

– Милости прошу, - скажет, - к столу жаловать... Федор Иванович, до стола следуя, косит глазом на живот жены своей - выпуклый: "Никак второй скоро забегает?.." В эту-то тишину жизни ладной, в этот уют избы, в эту благодать бомбой ворвался указ из Сената: быть Соймонову в прокурорах Адмиралтейств-коллегий и для того, в сборах недолгих, до Петербурга следовать... Радоваться или огорчаться?

– Иван Кирилыч, уж ты объясни мне, как секретарь: почто же меня, навигатора, вдруг на должность прокурора выдвинули?

– Видать, человека честного искали...

Пришел проститься с Соймоновым архитектор Еропкин.

– А что это вы, - спросил, между прочим, - с Волынским зубатитесь? Враг он вам, кажись?

– А я ему, кровососу, тоже враг, - отвечал Соймонов.
– Волынский в Астрахани мичмана моего, князя Егорку Мещерского, на лед в море голым задом сажал. Потом на кобылу бешену вязал. А на каждой ноге по дохлой собаке ему вешал... И при этом - бил! Скажи, Петр Михайлыч: разве можно зверем быть ненасытным?

Еропкин очень огорчился, переживать стал:

– Человек-то здравый.., говорить с ним приятно.

– Мужик неглупый, - согласился Соймонов, - но говорить о нем не желаю. Я, братец мой, тиранов не люблю...

Скоро собрался и отъехал семейно. По всей Руси дают ямщикам на водку, чтобы ехали поскорее. По всей, но только не на этом оживленном тракте: Москва - Санкт-Петербург, здесь гонят лошадей сломя голову. И путник, боясь за свою жизнь, дает ямщикам на водку, чтобы ехали потише. Соймонов тоже просил:

– Тише вы, черти! У меня вон в кульке один малый лежит, да второй внутрях у жены крутится... Еще вывернете в сугроб!

Ну, вот и Петербург, приехали. Сани со свистом съехали с берега Невы, кони легко бежали через реку - на остров Васильевский. Острым зрением высмотрел Соймонов фрегат "Митау".

– Дарьюшка, - жене сказал, - езжай до дому. А я командира фрегата навещу, дружили мы с ним по описи Каспийской...

Из трубы кают-компании фрегата тихо вился дымок. Палуба заснежена, такелаж провис. Люк откинул Соймонов и, как был, в шубе дорожной, башлыком татарским укутан, спрыгнул в камору.