Чтение онлайн

За столом руку офицера нащупал, положил туда для начала.

– Все едино не поможет, - сказал ему офицер, взятку приняв охотно.
– Коли с вас не взыщу, так с меня взыщут... Лучше уж вы, сударь, своей властью, властью помещичьей, с мужиков требуйте. А на то я указ имею строгий.., времена ныне не жалостливы!

Мирон Аггеевич, невесток не стыдясь, браниться стал.

– Вор ты, вор!
– говорил, губы кусая.
– Я ж тебе сей миг остатнее свое сунул. А мужики догола выщипаны допрежь тебя... Что взять, коли нечего дать? Боженька-то - эвон!
– показал старик на икону, - боженька все видит...

– Тогда.., правеж!
– ответил офицер и есть не стал. Из-за стола скинулся убрел по сугробам вниз, где чернели, словно размокшие снопы, мужицкие избы. А помещик сидел долго. Под любимой иконой - кортик флотскип, а на кортике том слова громкие, слова победные:

"Виватъ Poccia".

Снизу дворня прибежала, стали рассказывать ему:

– Мужиков да баб усех на двор выгнали. Иные-то босы, барин. Надеть неча! Мерзнут... А живинку уже забрали в казну царскую. Бабка-то Федосья в уме повредилась. Так и воет, так и воет: у ей, барин, телка остатня, уж така ласкова... Взяли телку ту!

Мирон Аггеевич посмотрел на оконце: там зябко светило солнышко и сверкал снег. Махнул рукой, слезы пряча.

– У кого что есть - сымай!
– велел дворне.
– Да вниз бегите, отдайте. Не стоять же им босым на снегу. Погибнут, чай...

Отдал подушные недоимки только один мужик - Захар Шустров: он долго в бегах находился, наторговал или разбойничал - того никто не ведал. Но он отдал! А больше никто!

Когда скотину забрали, сусеки подмели, холсты домотканые смерили, офицер считать стал. И, подсчитав, сказал:

– Не журись, Мякиши! С ваших тягл ишо сорок шесть Рублев с гривнами... Отдай и не греши! А то бить вас стану...

Завыли бабы, вся деревня упала ему в ноги:

– Миленькой.., родненькой, за что немилость така?

– Воры вы!
– кричал офицер, озябнув, валенками стуча.
– На вас недоимки старые налегли. И быть вам за беглых в ответе. И за них тож сыщем! Оттого што казне государыни убыток терпеть не след... Волю дай, так вы все разбежитесь, а кто государыню кормить станет? Подати - дело божеское...

А стоял здесь же дедушка Карп, мутноглазый. Сколько лет жил - сам не помнил. Чего-то все, коли бражки выпьет, про царя Михаила молол. То дела очень давние, как и сам дед... Вот к нему офицер и прицепился сдуру:

– Тебя почто в сказке не указано? Ты откель таков?

– Да его забыли, - вступились мужики.
– Он старичок тиха-ай. Когда сказку ту писали, он тиха-а сидел. Его и обошли люди письменные. Дедушка тиха-ай...

Тут офицер палку взял и пошел всех по спинам молотить:

– Долго мне тут мерзнуть с вами? Или вы беглых кроете? А может, тихого-то того уже давно ищут?

И улыбался дедушка Карп - беззубый, глухой и тихий. Захар Шустров (богатей) плечом вперед подался.

– Погодь бить-то!
– закричал офицеру.
– И пошто старичка убогого тронул? Говорим тебе: нашенский он, тыртовский...

Взяли солдаты трех бобылей-мужиков. Для начала поздоровее выбрали. Привязали к тыну, заголили им спины белые.

– Начинай править, - сказал офицер и отошел... Мирон Аггеевич велел хрену из погреба принести и стал хрен тот нюхать. Он крики людей слышал, и ему худо было. Тыртов знал наперед, что, сколь ни правь, а взять с мужиков его нечего.

Невесткам своим, что притихли, сказал дельно:

– Несите мне "Вертоград Прохладный", я честь буду... Принесли книгу, свечой закапанную, "Вертоград Прохладный" называемую (в той книге были "врачевские вещи, ко здравию человечества полезные"). Мирон Аггеевич, под крики правежа, листал затерханные страницы. Прочел, как молитву, - с плачем:

"Аще кого биют на правеже с утра или весь день, той да приемлет борец-траву сушеную и парит его в щах кислых, и в тую ночь места битые теми щами кислыми с борцом-травою на себя кладет изрядно".

Отбросил помещик книжицу, велел невесткам:

– Чего воете-то? Иль не знаете, что делать вам? Варите щец тех поболее, всяк рваный будет ныне...

Завечерело уже, и Захар Шустров сказал в ухо дедушке Карпу:

– Ступай домой, старче! На тебя глаз вострят...

– Чо?
– спросил старик.

– Ступай до дому и спрячься. Ты - лишний!

– Лишний?.. Ну-ну!
– И тихо-тихо убрел куда-то. Тут мужики, от боя ослабев, привели жеребят спрятанных. Офицер оценил их и крикнул:

– Того мало! Ради бедности вашей, два рубля скину, а с вас ишо будет сорок четыре с гривнами... То недоимочно!

Снова взлетели палки:

– Во имя отца и святого духа...

– Аминь!
– стонала деревня Гнилые Мякиши.

И падала в ноги уже не офицеру, а - Захару Шустрову:

– Родненький, у тебя ж скоплено. Пострадай за обчество. Ведь забьют бобылей... Смягчи сердце-то!

Богатей рвал от баб полы своей шубенки:

– Бог с вами, земляки! Откеда у меня?

Офицер вытер рукавицей усы от инея, послушал ругань.

– Крепче бей, - сказал.
– Кажись, до завтрева выправим здеся да в другие деревни пойдем, где посытнее... И ползла деревня вслед за богатеем:

– Што хошь проси потом с нас... А сей день выручи! Жалко было Захару расставаться с деньгами. Но все же он решил спасти земляков. Бойко застрелял лапотками по снегу куда-то на задворки деревни и там - пропал... Испугались тут мужики - не сгинет ли совсем? Но Захар Шустров уже выскочил, словно черт, посередь улицы самой. Трахнул перед офицером горшок старый, из земли выкопанный:

– Сколь лет содержал... Все прахом! А меня лихом не поминайте, мужики и бабы.., сбегу! И снова на Низы в гулящие люди подамся...

Древком протазана треснул офицер в горшок, звонкий с мороза. В куски распался он, и покатились по снегу деньги. Озябшими синими руками офицер пересчитал их, после чего сказал:

– А, мать вас всех.., опять мало! С ваших тягл ишо осталось рубль с полтиной. Одначе так, мужики: темно уже стало, чего не доправили сей день, то завтра править станем. А солдат моих по дворам разведите и кормить их обязаны...