Чтение онлайн

– Задвинь!
– сказал Ушаков.
– Смотреть страшно... Волынский с грохотом задвинул диваны обратно.

– Видал?
– спросил.
– Хорош дядечка у меня... Сначала здесь полживота вывернул, потом к тебе блевать пошел. А я - ответ держи? Ну уж хрена вам всем! С меня как с гуся вода... Эва!

Артемий Петрович врал хорошо. Честно врал. С глазами ясными. Не блуждал взором по полу. На потолки не глядел. Слово скажет - так за это слово всегда держится. И от того вранья он в силу входить стал, сам себя во вранье убеждая...

– А ты, старче, - разозлился Волынский на Ушакова, - ходишь тут по ночам и людей трясешь! Мне и без тебя тошно! Иди, клоп, ползи к старухе своей да глаза сомкни. Я тебя не боюсь...

Окаянный Ушаков умен был: вранье слушая, даже не шелохнулся. Все посматривал да вздыхал. Потом на свечку дунул - и просветлело тут: ночь на исход пошла.

– А ведь все ты врешь, Артемий Петрович! И тебе верить нельзя... Сознайся про воевод, что они ругательски о самодержавии говорили, и тогда (ей-ей) скостим тебе грехов половину... Пойми: живым останешься! Ты мужчина с головой. Год-два пройдут незаметно, и опять в градусы высокие взойдешь...

"Ага, купить меня хотите.., покупщики чертовы!"

– Ну, ладно, - схитрил вдруг.
– Грехи, видать, на мне сыщутся. Коли ты говоришь, что есть - ну, бес с ыми: кто из нас бабке не внук? Но.., рассуди сам, Андрей Иваныч: на кой ляд мне воевод сих беречь? Что они мне, кумовья? Люди они плевые, стал бы я их жалеть? Да то поклеп на меня, а не на воевод...

Ушаков поднялся. Огарочек свечной, с которым пришел, с собой забрал (инквизитор бережлив был).

– Ты в изветах опасных, - сказал на прощание.
– Не я коли, так Ягужинский тебя не оставит... Козлова с Шафировым ты затаил, судя по всему. Ну, ладно. Себя-то самого человеку затаить труднее. Не сейчас, так позже - расслабнешь! И не такие еще, как ты, падали!

Такими словами даром не бросаются. Ушаков убрался прочь, а Волынский стал мрачен, как сатана. Ясно, что двух человек он сегодня от казни спас. Теперь надобно о себе помыслить... Продумав все и вся, он кликнул до себя верного калмыка.

– Базиль, - сказал Кубанцу, - я сейчас из-под караула неприметно утеку, а ты сторожей моих развлекай.

– Далече ли бежать решили, мой господине?

– Да нет.., сбегаю до манежа и обратно.

***

Бирен мечтал въехать в этот мир не на простой кобыле, а чтобы высекал под ним искры Буцефал! Ныне же, успеха в фаворе достигнув, он особо возлюбил лошадей. И разговаривал с ними чутко - как с людьми. А с людьми говорил - как с лошадьми (грубо).

В один из дней Бухер доложил графу, что течение звезд установилось в счастливом порядке. И эфемериды тайные Бирену показал.

– Завтра утром, - напророчил Бухер, - меланхолия на небе исчезнет до июня. Юпитер не станет более препятствовать свершению ремесел тайных. Отчего и полагаю я: актерам и палачам, коновалам и фальшивомонетчикам завтра большие удачи предстоят...

Бирен еще раз осмотрел перед случкой кобылу, свою любимую. Кобылу и.., быка! От связи той должен был родиться Буцефал - статью конь, а головою бык. Кобыла красавица была. С глазами чувственными, масти изабелловой, хвост ее в особом кошельке хранился. Бирен поцеловал кобылу в розовую губу (с чувством, как царицу) и хлопнул по крупу:

– Ну, ступай, милая моя...

И ревел за перегородкой бык. Рыл землю под собой в ярости. Бирен шагал следом за кобылой, поддерживая бережно кошелек ее хвоста, когда вдруг раздался чей-то дерзкий голос:

– Аргамачку-то сию я знаю: она внукой моему Коло-гриву приходится... Дрянь кобылка, красива - да, но мосолок худ и в бабках слаба! Под шлею бы ее - не более того!

Бирен замер от такой наглости. Непревзойденной.

Стоял перед ним человек, по виду - знатен. Смотрел же легко, без боязни. А челюсть у него чуть-чуть поменьше, чем у Бирена. Подбородок - с ямочкой, и весь дрожит от смеха затаенного...

Как наказать дерзкого?.. Бирен дернул за шнурок кошелька, сразу распался по земле шелковый холеный хвост длиною в семь аршин, это не шутка - в семь аршин.

– Невежа!
– отвечал Бирен.
– Вы где-нибудь видели подобное? Я вас, сударь, не знаю... Но кобыла-то моя - из Ломбардии!

– Кто вам сказал такую чушь, что она из Ломбардии? Обыкновенная кобыла.., туркменчакская! Седлиста вот она стала. И слабоуха что-то... А ныне с кем же вы ее скрестить собрались?

Снова взревел бык за оградой, и Бирен рявкнул:

– Кто вас пустил сюда? Эй, отвечайте! Незнакомец свистнул, и в ворота манежа вбежал такой красавец-барбар, что Бирен хлыст опустил и ахнул.

– Неужели.., корсьери?
– крикнул он.

– Нет, сударь. Это - дженетти!

А масти был жеребец моренкопфовой. Сам чалый, а голова - черная. И умница: лоб, как у человека, строгий.

– Сколько хотите за него?
– ошалел Бирен.

– У меня таких...

– Два?
– спросил Бирен в надежде.

– Десять! А один из них - ваш... Вот теперь Бирен посмотрел на незнакомца внимательно:

– Послушайте, кто вы такой? Назовитесь!

– Я - Волынский, бывший губернатор земель Казанских...

Бирен глянул в зубы дареному жеребцу-дженетти.

– А я, - сказал, - так много слышал о злодействах ваших... И вы, насколько мне известно, находитесь под стражей?

– Да, - отвечал Волынский.
– Меня очень строго охраняет инквизиция. Но, чтобы видеть ваших лошадей, я.., сбежал!

– Как? Из-под стражи?

– А вы, граф? Разве никогда не бегали из-под стражи?

– Ха-ха-ха-ха...
– И граф щелкнул хлыстом.
– Черт возьми, а вы смелый человек, Волынский! Если бы вы еще были честным... Вам бы цены в России не было!

– В базарный день и такой сойду, - ответил ему Волынский.

Бирен русского языка не знал. Но понимал - когда другие говорят. Волынский же немецкого не ведал, но в разговоре тоже понимал его. Так они и беседовали: на языках разных, каждый на своем.

– Штутмейстер!
– позвал граф Бирен.
– Распахните манеж, пусть мой приятный гость осмотрит лошадей...

Сразу затрещали ружья, забили барабаны и заиграла музыка - то лошадям для войны и турниров полезно. Выбежали конюхи и стали махать перед лошадьми цветными флагами. Зажигались в манеже фонари, сыпались под копыта фейерверки. В огне и грохоте, вздымая клубы мелкого песка, гарцевали сытые биренские кони...

Артемий Петрович (с умом и знанием) кого хвалил, кого бранил.

– Доппель-клеппер у вас хорош... А вон ту чубарую, - говорил он, - овсом более не кормите: она щекаста горазд! Гишпанка сия под седлом слаба станет, вы ее в упряжь лучше ставьте...