Чтение онлайн

У этих еще веки не опустились: рассвет над Яузой сочился в мутных зрачках, смотрели они на Москву - тускло и совсем не гневно... И тысячи пудов звонкой меди гремели над ними!

Собирался народ. Выходили из фартин люди гулящие, себя не помнящие. Около бань, синяки румянами замазав, блудные девы в тулупах козлиных похаживали. Коли копеечка лишняя у тебя имеется, так согреши с девой! Заодно в баньке попаришься.

Запахло рыбою жареной. Прели под тряпками, для тепла укрытые, коровьи сычуги с гречневой кашей. Из харчевен лез дым через окошки - не пожар, а просто так (грелись там).

Пронес мужик скамью преизрядную, и на той скамье товары раскладывал. Дело скорняцкое, хорошее дело! На саночках везли бабы квасные кади - на квас всегда спрос охотный (это прибыльно).

Из цирюльни вышли воры - ребята хоть куда! Они сразу в толкучку затерлись, пошли народ щупать. Скорняка увидели, скамью опрокинули. Мужик был не промах: на снег лег и, что было у него (юфть там и голицы-рукавицы), все под себя зажал. И не встал, покуда воры не отошли.

Потом от земли воспрянул весело - снова торг учинил!

И смотрели на людскую суету головы.

Вчера рубленные. Свежие...

Прошел, бородой тряся, юродивый Тимофей Архипыч.

– Уважь, - кричали ему.
– Окрести нас или облай...

– Ой, люди! Очами не видите, ушми не слышите... Анна-манна, гол шелков, да и был я таков... Сократи и сосмири кобеля царского! И крестьянского и монастырского... Вняли ли?

– Вняли, - отзывался народ площадной.

– Чтобы стался он слеп и глуп, как теля мокрое. Чтоб связались ему челюсти, а в челюстях - язык его. И чтобы не слышать нам лая дикого, не нашего... Вняли ли?

Вскочил на бочку парень, шапку свою рванул пополам.

– Спасибо, Архипыч, что надоумил меня, - кричал в толпу.
– Как не внять тебе? Мы того кобеля знаем... То Бирен поганый!

Сверкнул протазан над толпою. Бежали солдаты.

– Стой!
– орали.
– Хватай его, хватай... Вали с ног. Но парень уже летел по улице. А за ним - солдаты:

– Куда-т тебя туда-т понесло?.. Стой, а то стрелим! Ох, и шибко бежал парень. Сам он русский, улица русская, солдаты русские - власть чужая. И кричал он на бегу затейно, словом особым, которого все боялись:

– Когда мае на хас, то и дульяс погас! То значило: "Не трогай меня, а то ножика получишь". Влетел парень в кабак Неугасимый, бухнула за ним дверь.

А солдаты уже тут, и прется офицер с протазаном:

– Эй, питухи, погоди пить... Сказывай, где тот человек, что вошел сюды-тко вот только што?

Отвечали ему вина пьяницы, Табаков курильщики да в зернь игральщики словами извечными, что наизусть помнили:

– Знать того не знаем, ведать того не ведаем... И ушел офицер обратно - в сумбур криков да сговоров московских. А воры гладкобритые все похаживали. Да все посматривали. Средь бела дня, не стыдясь честного народа, стали раздевать они купчину из Китай-города. Раздевали, приговаривая с улыбочкой:

– Шасть на кабак, дома ли чумак? Веришь ли на деньги? Или в долг даешь? А каково с бабушкой живешь?

Молчал купец. Только знай поворачивался. И снимали с него в самый аккурат, все по порядку:

Кушак яицкой

Рукавицы козловые

Сапоги и шапку

Шубу нагольную

Кафтан-смурострой

Фуфайку китайчатую

Штаны лазоревые

Исподнее полотняное.

А более снимать было нечего, и тогда купец завопил:

– Карау-у-ул.., гррра-а-абят!

Народ безмолвствовал. И крутился вдали протазан офицера.

И покрикивали люди гулящие, себя не помнящие:

– Когда мае на хас, то и дульяс погас!

В этот обычный день, каких много, въехал на Москву бывший губернатор земель Казанских - Артемий Петрович Волынский.

Въехал тишком, в каретке малой, чтобы глаза пышностью не мозолить. И остановился в доме Нарышкиных (по родству). Только было детишек от платков и шубеек раскутали, тут и вошли в покои солдаты. Офицер же, явясь, сказал Волынскому:

– От имени государыни-матушки было указано вашей милости до самого Низу ехать - под команду генерала Левашева. А заместо Гилянских провинций вы, сударь, самовольно, в нарушение указа царского, на Москве объявились дерзко. И в том ответ дайте!

– Тебе, балде, ответа не дам, - сказал Волынский.
– А врагам моим отвечу: зубы мои.., во, гляди! Такими зубами до кишок можно добраться! Смекнул?

Офицер был глуп и смотрел на зубы. В самом деле, у вельможи Волынского не зубы, а - перлы. Один к одному, белые, чистые, крупные. Такой, вестимо, любого волка разорвет! Но возле дверей уже качнулись штыки.

– А это зачем?
– крикнул Волынский.

– Велено держать вашу милость под арестом и никуды не выпущать. И грозит вам ныне строгая инквизиция!

– У-у-у!!!
– завыл Волынский и покатился по полу...

Глава 11

Шаги - бум-бум-бум... А шпоры - лязг-дзень-трень... Анна Иоанновна привстала... Прямо на нее шагал громадный детина, В руке его взлетал чуть не до потолка толстый команд-штап, сверкали ботфорты в заплатках старых. Парик-аллонж спадал с плеч до пояса и взметалась над буклями рыжая пудра.

Это шел генерал Александр Румянцев (из денщиков Петра):

– Звала ты меня, матушка, и вот приехал я...

Анна Иоанновна дала ему руку для поцелуя приветного:

– Милый друг, Ляксандра Иваныч, рады мы видеть тебя у престола нашева. Бывал обижен ты от людей временных, куртизанов подлых... Нонеча то время ужасное миновало! Быть тебе в чести великой: для начала в сенаторы наши жалуем...

– Благодарствую покорно, пресветлая государыня наша!

Анна Иоанновна и дальше - лисичкой к нему:

– Будто и невесел ты, генерал мой? Видать, долгов накошелял изрядно? Так я тебя не оставлю: вот шкатулка, а в ней, дома сочтешь, ровнехонько двадцать тыщ золотом... Рад ли ты?

– Эх, матушка! Кто деньгам не рад? Удружила ты...

– Ив подполковники гвардии тебя, - расщедрилась Анна.
– Ну, целуй руку мне да кланяйся. Станешь ты другом моим верным!

– Матушка!
– растерялся генерал.
– Ничего путного содеять я не успел, как ты меня одарила милостями... Говори же - что надо, все исполню ради тебя!