Чтение онлайн

– От Академии моей тебя отрину!
– заревела Анна.
– Словечко одно скажу, и быть тебе в окно из дворца брошену! Смеешь ли ты рассуждать о нас - о помазанниках божиих!
– яко о тварях земных?

Блумейтрост уехал в Измайлово, и - притих. Академией он уже давно не занимался: Лаврентий Лаврентьевич был опытный врач, но никакой не ученый. Теперь место его было упалое, и при дворе снова заволновались.

– Академия свободна, - говорили.
– Президент нужен!

– А - кого? Вон барон Корф, он книжки читает...

– Друзья, Кейзерлинг умнее Корфа!

– Ну это еще не выяснено, кто из них умнее... Блументрост упал. Да столь крепко упал, что в Петербурге еще выше подскочил секретарь Данила Шумахер, хорек удивительный (после него долго Академию "де-сиянс" проветривали). И говорил теперь Шумахер речи деликатные. Вот так он говорил:

– Что ж, я согласен: пусть Россия - господину Бирену, но уж русскую Академию, извините, я не уступлю. Она - моя! Меня еще Петр Великий высочайше изволили жаловать. Да и жена у меня - дочь лейб-кухмистера Фельтена, который варит супы ея величеству...

Данила Шумахер тоже науками занимался - по цвету корешков расставлял книги. "Академия игр забавных". "Сатиры галантные и амурные", "Развлечения с тенями". Ровно выстроил он книги. Синенькие - на одну полку.

Красненькие - на другую. Получалось красиво! Всяк Шумахера за то похвалит...

Наивно думать, будто тогдашняя Академия наук приютила под свою сень одни светила разума и благочиния. Увы, читатель, немало здесь собралось и проходимцев от науки - Буксбаумы, Гроссы, Крафты, все в париках, тевтоногрозные, завистливые к чужим успехам, жадные до казенных дровишек. Не раз уже их усмиряли через полицию за кабацкие драки, за дебоши в храмах божиих. Среди этих "ученых" были герои первых на Руси судебных процессов по выселению из квартиры "за невозможностью совместного проживания"...

От нечего делать собирались они в трактире. Устраивали свалку. Бились насмерть мебелью и посудой. Проливали кровь драгоценную... Но иные академики (экие недоумки!) о науках пеклись. Желали они принесть пользу России и народу русскому. О таких дураках Шумахер просто рапортовал в Москву: "Соскучаясь от многих их глупых вопросов, я раскланялся и ушел". Академики тоже разбредались. Отплывали обратно - в Европу...

Леонард Эйлер нагрянул в Адмиралтейство с просьбой: пусть его определят на флот русский.

– Может, на палубах галер я окажу более пользы. Ибо служба на флоте есть дело чести, а где честь - там нет Шумахера!

– По чину в науках, - отвечали ему, - вы давно уже в адмиралах ходите. Каким же рангом определить вас флотски?

– Согласен.., мичманом, - скромно сказал великий Эйлер.

– Будьте лейтенантом! При вашей учености, Леонард Павлович, вы скоро станете президентом Адмиралтейств-коллегий...

Русский флот поставил паруса, задвигал веслами и, ощетинясь пушками, грудью встал на защиту ученого... Таковы были перемены. Плохие то были перемены.

А при дворе царицы еще долго спорили:

– Так вот, я и спрашиваю вас: кто же самый умный на Митаве? Пора уже решить этот спор - Кейзерлинг или Корф умнее?

***

В метельную ночь в деревне, под Москвой, умирал фельдмаршал России - князь Михаил Михайлович Голицын-старший. Пальцы старого воина уже "обирались", но вдруг глаза прояснели:

– Жезл-то мой.., жезл? Кому? Кто подымет из рук моих?

Были при нем в час последний братья его - Дмитрий Голицын (министр верховный) да генерал Михаил Голицын-младший. Знавший одни победы, фельдмаршал вовремя ушел от поражения.

Умер питомец громких побед, герой Нотебурга и Нарвы, Гангута и Гренгама; кровь его пролита в Полтаве и под Выборгом; вождь армий победоносных, он донес русские знамена до льдяных пустынь туманной Лапландии... Теперь всего этого не стало, только остались в полках гвардии петровской славные стяги, пробитые пулями и картечью. Душа фельдмаршала погрузилась в потемки вечности.

К выпавшему жезлу протянулись сразу две руки - принца Людвига Гессен-Гомбургского и Миниха, сидевшего в Петербурге.

– Я более принца того достоин, - честно заявлял Миних.

Глава 10

Деревенька Гнилые Мякиши по-над самой речкой. Из сугробов, под берегом, торчат жесткие перья камышей. Присели в снегу избенки мужичьи. Потихоньку светает...

Бабушка Федосья первой встала, огонек вздула. Лучину в зубах зажала и на двор вышла. Крикнул встречь петушок-умница: мол, пора и день начинать, слезай с печи, люд православный! По улице бабы зашастали: у кого огонька не было (затух за ночь), те к соседкам бегали. И на бегу в уголек дули, чтобы не загас. Совали его в печи, соломкой уголек окружали, вспыхнул огонь - сразу повеселели избенки.

Закурились тут Гнилые Мякиши дымом, запахло всяко...

А на горушке - дом господский (такая же изба, только шире, в оконцах не лед, а стекла вставлены). Мирон Аггеевич Тыртов, барин старый, флота мичман отставной, велел из подпола достать полосу мыла. От той полосы кусочек себе отрезал и помылся. Обмылочек же, чтобы дворня не пользовала, в сенцах за матицу спрятал.

На костыль опираясь, прошел Тыртов в горницу. Три вдовые невестки обхаживали свекра, желанья его угадывая.

Того подать или этого?.. Старик в красном углу сидел, а под иконою кортик. А за иконою тараканы жили, они там шуршат себе и шуршат.

– Хорошо, - сказал Мирон Аггеевич.
– У других-то хуже...

Только было огурчик из рассола вынул, как хорошее-то и кувырнулось. Влетел на двор Тыртовых малый соседский - от господ Паниных. Без шапки, босой, ноги вразброс на спине лошадиной:

– Барин! Меня к тебе господа прислали... Коли что есть, так спрячь. Да ревизскую сказку сверь - нет ли лишних? Беда, беда! Недоимки за все годы прошлые берут, жгут и порют!

Старик огурчик дожевал и - к себе. Там у него счеты имелись самодельные: на веревочках были желуди лесные навязаны. И стал Мирон Аггеевич на желудях тех считать - чего казне недоплачено?

Вышел к невесткам потом - с бедой в глазах.

– Водки!
– сказал.
– Да стол накройте загодя. Может, еще и откупимся? Дети-то, сыночки мои...
– заплакал старик.
– Одна буря архангельская всех в един час забрала. А меня-то вы с бабами своими оставили.., без внуков! О господи...

В полдень вошли в Гнилые Мякиши солдаты. На крылечко дома дворян Тыртовых поднялся офицер:

– По указу государыни нашей матушки...

– Уже то ведомо, - ответил старый мичман, а невестки его раскраснелись. Извольте к столу, сударь, жаловать...