Чтение онлайн

– А теперь ты поцелуй принцессу, - говорил граф. И дети целовались. Бирен следил за их детскими поцелуями и грыз ногти, мрачно размышляя. "А почему бы и нет? Мекленбургские тоже ведь - не Габсбурги! Им ли Биренами брезговать?.."

– Анхен, - подластился он однажды к императрице, - скажи, душа моя Анхен, а разве наш Петр не может быть мужем маленькой принцессы Мекленбургской?

– Опомнись!
– отвечала Анна по-русски.
– Да ведь, чай, не чужие оне... А, знать, они выходят, двоюродные... Первородный грех - тяжкий грех! О том и в книгах сказано. Да и Петруша-то наш на пять лет принцессы Мекленбургской моложе... Куда ему?

– Однако, - не уступал Бирен, - Остерман же составил проект, чтобы женить покойного Петра Второго на цесаревне Елизавете Петровне. А ведь она ему тетка была родная!

– Остерман - немец, и уставов церкви нашей не знает...

Так дело пока и заглохло. Но мыслишка эта - возвести на престол России своего сына - уже засела в голове Бирена, который смотрел, как целуются дети, и думал: "Сейчас не время. , надобно выждать!" Печальный, он замкнулся на конюшнях. Все уже знали, где искать его, и несли челобитные прямо в манеж.

– Я не стану учиться русскому языку основательно, - сказал Бирен однажды, - чтобы не быть несчастным от чтения доносов, жалоб и прошений... Ты, Лейба, велел он Либману, - читай их, если хочешь, но мне - ни слова!

Обер-гофкомиссар двора читал челобитные и - выгодные - оставлял при себе. А такие, по которым выгоды ему не предвиделось, Лейба отдавал генерал-прокурору Ягужинскому.

– Анисим, - говорил тот Маслову, - чти и экстракты пиши. Что дельное, то в Сенат на разбор пустим. И доглядим, и разоблачим. Слабого защитим, а сильного накажем!

Анисим Александрович читал мужицкие и дворянские стоны, слезой и кровью писались челобитные. И пахли они потом. Лошадиным потом (долго валялись прошения на конюшнях у Бирена).

– Павел Иваныч, - доложил в эти дни Маслов Ягужинскому, - смотри сам: Волынский уже на Москве под караулом сидит, а из Казани досель еще жалобы на него сыплются.

Генерал-прокурор отвечал обер-прокурору:

– Не успокоюсь, пока не сгублю Волынского... Вот когда стало плохо. Ботфорт не снимая, лежал Артемий Петрович на диванах турецких, и было шее его некоторое стеснение. Петлю он чуял - Ягужинский горазд силен ныне: одно слово скажет в Сенате - и висеть Волынскому... "А то неудобно мне, - раздумывал, - и роду моему посрамление. Висеть будет неприятно!" На дом к племяннику заскочил Семен Андреевич Салтыков, ругаться стал:

– Валяешься? Ах ты клоп персицкой... Вони-то от персоны твоей, будто от козла худого! Сколько же ты наворовал?

Скинул Волынский ботфорты с диванов на пол. Зевнул:

– Брешут то на меня, дядечка... А в глазах - муть, тоска. Зубы уже не показывал - берег (как бы не выбили). Стал на поклепы жаловаться.

– А ты сам клепай зловредно, - посоветовал ему дядя.
– Ты, родимый, не первой день на свете живешь...

– На кого клепать?
– спросил Волынский.

– Ты меня, мудрого, слушай, - сказал дядя.
– Помнится мне, ишо до разодрания кондиций антихристовых, ты беседы вел с воеводами. Свияжским да саранским, кажется... Как их зовут-то?

– Козлов-то, дядечка, с Исайкой Шафировым?

– Во, во!
– обрадовался Салтыков.
– И они говорили тебе о самодержавцах кляузно. Словами непотребными! А кондиции те демократичные восхваляли... Помнишь ли...

– Ну, помню, - сказал Волынский.
– Восхваляли.., верно! Так что с того? Кому что нравится, дядечка.

– Вот ты на них и клепай!
– надоумил его опытный Салтыков.
– Государыня наша к доносам приветлива. Услуги твоей не забудет. И ты, племяшек мой родимый, из гузна да прямо в милость царскую так и выскокнешь!

Подбородок у Волынского задрожал, а губы - в нитку.

– Ну, нет!
– отвечал.
– Ни дед мой, ни отец в доводчиках и кляузниках не бывали. Я свой век в петле скончаю (пущай так), но токмо не в пакости. Путь человеку, кой мешает мне, загородить я способен, но.., доносить? Нет, дядечка! Не тем аршином вы меня мерили! Я - потомок Боброка-Волынского, я от Дмитрия Донского свой корень благородный веду...

Салтыков за трость взялся.

– Дурак ты!
– сказал.
– Коли ты донесть не хочешь, так я донесу... И ты руки целуй мне: ради деток твоих тако сделаю.

– Не сметь воевод моих трогать!
– гаркнул Волынский. Но дядя уже дверьми хлопнул, а солдатам сказал:

– Стерегите его, сукина сына! Да - построже... И пошел куда надо. А с таким делом высоко идти надобно. Дело-то - государево. Вот и донес Салтыков на воевод губернии Казанской, будто они слова матерные (слова непотребные, слова кабацкие) противу помазанников божиих свободно употребляли. И демократию антихристову Козлов с Шафировым тужились восхвалять.

Анна Иоанновна теперь сама не своя была: только бы злодеев всех извести, только бы ущучить кого да головою в петлю их!

– Андрей Иваныч!
– завопила.
– Где ты, спаситель мой? Дело есть до тебя... Слово и дело государево!

***

Волынский в одиночку вино пил. И столь шибко, что душа больше не приняла вывернуло его. Так он и свалился на диваны. В ботфортах, при шпаге и в кафтане!

Среди ночи кто-то хватил его за плечо. Разлепил Артемий Петрович глаза... Матушки! Держа в руке свечечку церковную, стоял над ним, будто привиденье лихое, сам великий инквизитор - Ушаков.

– Как перед богом, - закрестился Волынский.
– Спрашивай, не томи... Мне врать нечего! Государыня мою верность знает...

Андрей Иванович тавлинку берестяную достал, погрузил в табак короткие пальцы ("Может, убить его?" - тоскливо думал Волынский).

– Ведомо стало, - заговорил Ушаков, - будто воеводы Козлов и Шафиров, по злодейству своему, хулу на власть божию изрыгали не однажды. И тое свидетельски и очно доказать можно... А тому первый свидетель есть ты, Артемий Петрович!

Волынский пришел в зевоту нарочитую.

– С чего взяли сие?
– спросил, зубы показывая.
– Тех людей я знаю... Как же! Они под началом моим состояли. Да пустое все: мужчины они глупые, жития пьянствен-ного. При мне остолопы сии и слова молвить боялись... Я Исайке Шафирову два ребра поломал, кажется. Может, тут от худых людей поклеп на меня?

– Семен Андреевич Салтыков, дядя твой.., худ ли?

– Эва!
– гоготнул Волынский.
– Откуда знать-то ему?

– Не далее, как вчера, Артемий Петрович, ты самолично ему в том сознался, - утвердил Ушаков. "Та-ак. Вот это здорово меня подцепили..."

– Вчера-то?
– захохотал Волынский и стал диваны от стенок отодвигать. Верно.., верно! Вчера он как раз был у меня. И даже памятку мне оставил. Гляди, дорогой Андрей Иваныч, коли сам не сблюешь...

И свой грех на Салтыкова свалил.