Чтение онлайн

Анна Иоанновна гостя усадила, сама печалилась:

– - В великом тужении финансы мои обретаются. Не знаю уж я: сразу мне с котомкой идти по миру? Или подождать малость? Нечестивые люди казну мою изнутри всю выжрали. А тебя, яко человека честного, у двора моего фавора никогда не искавшего, желаю я к финансам твердо определить...

– Постой, постой, матушка, - заговорил Румянцев.
– С чего ты взяла, что у нас финансы имеются? У нас - подати, налоги, правеж и грабеж, поборы разные... Да еще вот!
– Достал генерал рубль, куснул его и протянул Анне: там все восемь зубов отпечатались.
– Одна фальшь, матушка, и никаких прибытков не предвидится.

Анна Иоанновна платок бабий на голове поправила.

– Миленько-ой, - пропела басом, - про то нам ведомо...

– Коли воры округ, матушка, так карман свой держи дальше; как бы не сперли. Ты вот, во дворце сидючи, нищей сумою грозишься? Я ведь прямо из саней - всю Россию от Персии проехал. Ты с котомкою и не суйся: никто тебе, государыня, сухарика не подаст. Потому как сухарики все съедены без тебя... Лучше уж, матушка, ты меня в драку определи. Я солдат, и до драки охоч бываю!

– Да погоди о драке-то! Ныне дела таковы, что без денег и в войну не сунешься. Сначала карман набей, а потом уж и дерись...

– Не!
– мотнул Румянцев париком (и долго оседала рыжая пыль).
– Без денег драться еще способнее: злее будешь! И ты, великая государыня, коли уж позвала меня из Персии, то говори дельно.

Анна Иоанновна обиделась, покраснели на лице ее корявины:

– А я тебе разве пустое болтаю?

– Ты меня, матушка, без ножа резать возжаждала, коли в эти финансы свои пихаешь... С чего взяла ты, не пойму, будто Румянцев дурак такой, что согласится дырки чужие залатывать? Сама продырявилась - сама и штопай, матушка... А меня - избавь!

Анна Иоанновна в гневе рукава заподдергивала.

– Ну, - заговорила она, - не ожидала я от тебя такой холодности... Мы к тебе по-божески: деньгами ссудили, в сенаторы вывели, по гвардии произвели. А за все заботы ты целый короб мусора у престола нашего вывернул. Уж и я но тебе плоха, и дела-то мои никудышны... Да я-то, чай, не глупее тебя!

– Матушка, глупая ты или мудрая - мне все едино. Позвала ты меня, и я предстал... Прикажи повеситься - Румянцев повесится!

– Да на што ты мне сдался повешанный-то? Финансы мне чрез тебя выправить надобно, болван ты этакий!

Тогда Румянцев поднялся в рост и взмахнул команд-штапом:

– Так чем же я тебе их выправлю? Вот этой палкой, што ли? Финансы едино лишь разумною , экономией выправляются. Да и то - не через солдат вроде меня, а через людей образованных...

Анна Иоанновна кулаками двери раскинула:

– Уйди, а то поругаемся. Решение мое крепкое: тебе при финансах состоять. Шкатулочку-то прихвати и поди, да - подумай...

Шкатулку под локтем зажав, команд-штапом размахивая, уходил прочь генерал Румянцев - будет он теперь думать...

***

Скушно Артемию Петровичу, не приведи бог как скушно ему!

К полудню расселся Волынский возле окон. В тоске непоправимой лютейшим взором улицы оглядывал. А день-то ядреный выпал. Подморозило. Течет дух густой, некопотный. Как раз насупротив дома Нарышкиных - мастера-каменщики стали полдничать, сбитень прихлебывая. С ними и архитект-офицер в чине полковника, реял на ветру его жиденький шарфик в серебре...

– Базиль, - зевнул Волынский судорожно, - того архитекта залучи ко мне обращеньем вежливым. Скажи, отпотчевать вместе с ним Волынский желает...

Офицер явился на зов. Телом крепок, румян. Дышал с морозца в большие красные кулаки. Назвался Еропкиным, Петром Михайловым. Роду он был знатного боярского, науки в Италии проходил, ныне же - гофбауинтендант при царице (строеньями ведает).

– А про меня знаешь?
– тряхнул головою Волынский.

– Вся Москва знает, что ты, Петрович, под строгою инквизицией состоишь, и принимать гостей тебе не след... Опасен ты!

– А коли так, чего заплелся ко мне? Видать, не робок... За столом они разговорились.

– Ныне мы, архитекты, - рассказывал Еропкин, - люди нужнейшие. Русь впусте стоит, храмов божиих много, а партикулярных зданий нехватка... Строить нам Русь в камне! Кривизну же нашу улочную изъять из побыта зодческого! От нее, этой кривизны азиатской, путаница в городах русских. Кольца не нужны, чтобы крепости охватывать улицами. Ныне время крепостей отпало. Прямо надобно строить! Прямая першпектива, стрелой летяща к зданиям в городе главным, - вот она близка сердцу моему... Волынский про инквизицию все помнил.

– Вот, - заговорил о себе, - сижу... А для чего сижу? Сказывают, будто не прав я! А где они, эти праведники, на Руси право обнаружили? Ох, немало поклепщиков я имею... Но, человек нраву гордого, я им, мучителям моим, не поклонюсь!

– Твои поклоны миру известны, - отвечал Еропкин ему.

– Ежели и поклонюсь, - озлился Волынский, - так с пола-то золотой подберу. Вот и выходит - не в убыток кланялся.

Еропкин открыто глядел на вельможу знатного.

– Народец грабить не пристало, - заявил честно, и чарочкой в утверждение пристукнул.
– Народ и без того граблен. Хоть ты семь пядей в голове имей, как муж государственный, но коли ты народу своему разорение приносишь, то.., грош тебе цена, Петрович!

Волынский даже скулами побелел, зубы оскалил:

– А не больно ли ты смел за чужим столом? С чего бы это?

– От разумности, видать.

– Эва как! Нешто меня ты разумнее?

– Ай глупее показался?
– прищурился Еропкин... Тут они рассмеялись, и Волынский сказал, от гнева отходя:

– Ты мне люб кажешься. Таких жалую. А графин сей об голову твою разбить умыслил напрасно я... Лучше я его наклоню (двинь-ка чарочку ближе), и мы с тобой государя Петра Лексеича помянем... Он меня однажды до смерти измочалил мебелью своей. И потом велел в море Каспийское кинуть. Страху-то натерпелся, господи!

– За что же бил тебя государь жестоко?

– За то самое, за что и сейчас под штыком сиживаю... Тут он откровенным стал. От стола в покои провел, где книгами хвалился, как иные бояре посудой сдуру бахвалятся, - пыжно! Гостя в "минц-кабинет" залучил: держал там Волынский наборы редкостные монет древних, камней удивительных, зубы мамонта и кости какие-то - превеликие кости, вроде ребер...

– Вишь, - показывал, - мосталыга-то кака огромна? Татищева я спрашивал он не знает, чья эта... Хочу вот ученых найти, дабы на поле Куликовом они землю копали. Мне самому то делать немочно. Для того я школьных регул не ведаю. А на поле Куликовом (поле бранной чести нашей!) нужно землю подъять научно. Чтобы ни един шлем, ни едино копье мимо серости нашей не прошло... А паче того, - загордился вдруг Волынский, подбородок вздернув, - мой пращур, князь Боброк-Волынский, что на сестре Дмитрия Донского женат был, прославил себя в битве на поле Куликовом!..