Чтение онлайн

Бирен хлопнул бичом - музыка и пальба сразу смолкли.

– А вы мне нравитесь, Волынский, - сказал доверчиво.
– Неужели правда все то, что о вас говорят люди злые?

– Ах, сиятельный граф!
– отвечал Волынский.
– Про кого не говорят на Руси? Вас тоже судят. И, наверно, даже более меня!

Бирен усмехнулся уголком рта - торжествующий.

– Желаю вам, господин Волынский, - сказал учтиво,.
– поскорее из дел инквизиции выпутаться. И надеюсь, - руку протянул, - мы будем друзьями. Человек, разумно говорящий о лошадях, не может быть плохим человеком... Верно ведь?

Артемий Петрович вернулся домой, уже не таясь.

– Базиль, - сказал шепотком Волынский, - из места заветного отсчитай золотом.., тыщ тридесять!

– Ой! куда же эку прорвищу денег?

– Ша! Дело секретное. И теи деньги ты отнесешь в Лефортово, сыщи там графского жида Либманова... Отдай ему и накажи в словах таких: мол, для некоего господина...

– Бирену?
– догадался верный раб.

– Помалкивай. Либман знает. И не мешкай... Бирен взятку в 30000 от Волынского принял и говорил при дворе царицы теперь так:

– Эта каналья Волынский - дельный малый! Мне все в нем нравится. Жаль только, что он.., русский.

– Да он же - вор!
– отвечала Анна Иоанновна. Бирен оглядывал ряды вельможные, низко согнутые:

– Что делать! Все русские таковы... Приходится выбирать!

***

Ягужинский притянул к себе Маслова:

– Ой, Анисим, дела наши плохи... Обер-камергер Волынского открыто хвалит. И то мне ведомо, что сей вор казанский тридесять тыщ ему через Лейбу сунул.

Это верно: Бирен советовал теперь Волынскому написать Анне Иоанновне письмо жалостливое, покаянное. Мол, ты напиши, а далее пусть тебя ничто не касается: я сам слово за тебя замолвлю.

Остерман не спал всю ночь - думал. Конъюнктуры придворные были столь осложнены, что голова Волынского сейчас ложилась на плаху рядом с головой Ягужинского... Надо быть сущим простофилей, чтобы столь выгодной конъюнктурой не воспользоваться!

Наутро во дворце раздался скрипучий голос Остермана:

– Честйость! Пора приучать Россию к честности, пора отучить ее от взяткобрания...

Ягужинский сразу воспрянул: уж коли Остерман на его стороне, так чего же бояться? Прямо на генерал-прокурора ехала триумфальная колесница вице-канцлера империи. Гибко и ловко Остерман строил свою ужасную конъюнктуру.

– Павел Иванович, - сказал он, - пора уже... Вся власть в ваших руках. Потворство покаянным письмам гибельно есть для отечества российского...

Ягужинский, козней не разгадав, разлетелся к Анне Иоанновне, в углах рта генерал-прокурора кипела пена неуемного бешенства.

– Доколе же, матушка, - орал он, - Россию по кускам рвать будут? Не верь слезам сатрапа казанского - он, Волынский, плакать не хуже Остермана умеет...

От Анны Иоанновны выскочил Ягужинский в антикамору.

А там, в этой антикаморе, и Бирен был и Кейзерлинг был. Вдоль стеночки покатывал себя в коляске скромница Остерман.

Генерал-прокурор сразу шумы стал делать.

– Знаю, - кричал, - я все знаю! Но тому не быть... Взяткобравство, словно ржа, Русь точит и точить будет. Лучше нам самим сразу вот здесь, с места не сходя, тридесять тыщ из казны истратить, и мы от того выиграем токмо!

Скользнуло по окнам солнце, и Остерман опустил козырек.

– Какой яркий свет...
– сказал.
– А ты, Павел Иваныч, о каких тридесяти тыщах судишь? Отвечай нам прямо, как положено генерал-прокурору: кто дал и кто взял?

Только сейчас Бирен разгадал суть конъюнктур Остермановых. Обер-камергер сильно покраснел и - лататы задал. Но возле дверей графа настиг неистовый голос генерал-прокурора империи:

– Вот пущай обер-камергер скажет, что это за тридесять тыщ. Волынский есть негодяй, и червонцев тех не стоит его голова!

Бирен, споткнувшись о порог, остановился.

– На что вы смеете намекать?
– спросил надменно.
– Это правда: я желал бы спасти Волынского от злоречии ваших. Но только по сердечной склонности... Так при чем здесь червонцы?

Ягужинский хватанул воздух полным ртом:

– Ах, маковку твою... Подлец! Бирен сказал ответное:

– Послушай, Ягужинский.., ты с ума сошел?

Со звоном вылетела, холодно мерцая, шпага из ножен:

– Защищайся, курва митавская!

Бирен двинул кувалдой-челюстью. И - побежал...

Переливался на спине его муаровый атлас, скользко блестели сиреневые чулки... По лестнице - та-та-та башмаками!

Ягужинский - за ним, еще быстрее...

Двери! Бирен вылетел на мороз, в снег.

– Защитите меня!
– взывал обер-камергер...

Глянул через плечо: нет, генерал-прокурор бежал. А в руке - клинок...

– Карау-у-ул!..
– кричал Бирен.

– Именем закона!
– вопил сзади генерал-прокурор.

Нет, Бирену было сейчас не до закона...

Косо взлетели вороны с сугроба...

Впереди - обер-камергер, его высокое сиятельство, на груди Бирена, словно маятники, мечутся два бриллиантовых портрета: Анны Иоанновны и цесаря римского.

Позади - генерал-прокурор, "око Петрово" и кавалер орденов разных двора российского и чужих дворов тоже.

– Стой, крыса!
– И шпага прокурора взлетела... Фьють! Клинок вспорол муар на спине: Бирен упал на снег, брызнула кровь поверх его кафтана.

– Анна-а...
– взмолился Бирен, не вставая. "Лежачего не бить" - таков устав. А над ним, ноги расставив, возвышался со шпагой в руке генерал-прокурор Российской империи.

Это был человек самобытный - не чета прочим!

***

Ягужинского тут же, заковав в железа, арестовали. Остерман велел лакеям нести себя в сани и поехал домой.

– Это была конъюнктура гения!
– похвалил он себя.

ЭПИЛОГ

Когда было уже невмоготу, русский мужик бежал... Бежали разно - за пояс Каменный, в леса Керженские, за рубежи польские, в степи башкирские, в земли литовские, донские и таманские. По ночам снимались деревни с мест, насиженных предками, дотла оголялись волости, провинции, губернии - и шли: ради воли и хлеба насущного... Как раз в это время указом по всей России Анна Иоанновна объявила, что все желаемое русским народом уже достигнуто через ее "полезные старания".