Чтение онлайн

Сам же он из деревни в гору поднялся, понюхал в сенцах:

– Кажись, щами пахнет? Дадите ль похлебать?.. Потом и спать легли. И крепко спали, только Мирон Аггеевич ворочался. А утром глянули - тишина в деревне. Не дымит она, почернела. За околицу же следы тянутся - санные. Завыл тут помещик, в ярости офицера за грудь хватая:

– Разоритель ты мой! Убегли все... Чем жить-то я стану? Сыночки на службе морской пропали, один я с бабами, старый...

Но офицеру было не легче: его ждал суд, скорый и свирепый, ибо деревня Гнилые Мякиши ушла с его солдатами вместе.

– Где мужики мои?
– плакал старый барин.

– Солдаты-то., иде же они?
– убивался офицер. Скинулись вниз, толкали двери избенок:

– Пусто.., пусто... Ай-ай!

Висели над порогом черные пятки. То остался на родине дедушка Карп - тот, что был лишний. И в сказку ревизскую не вписан. Но дед лишним не пожелал быть. И повис над порогом избы своей.

Он был очень-очень старый - еще царя Михаила помнил. А при царе Михаиле тоже правежи были...

Теперь правнучке его, императрице Анне Иоанновне, нужны были деньги для праздника вечного, и так она собирала с народа недоимки. А все это и называлось - правеж...

"Гнилые Мякиши, где же вы?"

"Мы на тихой речке когда-то стояли..."

***

Карьеру делать по-разному можно. И способов к тому - не счесть! Михаила князь Белосельский на селе Измайлове, среди прочих кобелей, тешил Дикую герцогиню. А за бойкость любовную она ему подарки разные делала. Деньгами, а чаще припасами для дома. Вот и сегодня сбирался князь бойкость свою выказать.

Сыскал он на Плющихе колдунью и полтину ей дал.

– Желаю я, ведьма, - сказал, - перед некоей дамой жар мужской проявить особо... Ты секрета к тому не ведаешь ли?

Колдунья опоясала князя Белосельского лыком мочальным, башкой его в подпечек засунула и заговорила слова опасные:

– Слову мудрому ключ, замок! А поставит она тело в тело, и будет жила твоя мужеская да тайная тверже любого железа, каленого и простого, и всякого камени, морского и земного и подземного. И не падать жиле твоей во веки веков... Слово сказано, а язык мой ключ, замок!
– И лыко с князя отпоясала...

Ушел Белосельский от нее. Но, будучи человеком просвещенным, лошадей своих на Маросейке, близ улицы Покровки, задержал. Тут, по соседству с домом Блументроста, обреталась аптека московская. Среди банок порцеленовых похаживал, пузом вперед, и сам аптекарь - господин Соульс (в просторечии Соус). Князь его шепотком спросил, подмигивая зазорно:

– А нет ли у вас, господин Соус, лекарствица такого, чтобы перед дамами особливую страсть выявить?

– Кантариды для здравия опасны, - отвечал аптекарь, на банки свои поглядывая.
– И по указу царскому надобно иметь письменное заявление от той дамы, которая недовольна вами в утехах своих бывает... А без записки от дамы сердца - никак не могу!

Вздохнул Белосельский: ладно, мол. И поехал далее, на одну лишь колдунью полагаясь. Но только с Никитской он завернул, тут и поперли мимо него наперерез - кареты немалые.

Нырял меж сугробов возок золоченый, царский. А в стекле мелькнуло лицо лицо Анны Иоанновны: ехала она по дороге на Измайловское. Выходит, напрасно тратился. Не бывать сегодня князю там, и бойкость некому выказать...

...Анна Иоанновна сидела на диванах, простеганных червленым бархатом. Чтобы порошу обминать, перед царским выездом пустили наперед возок с девками. А девки те - вовсю пели:

Покинь, Купидо, стрелы:

Уже мы все не целы,

Но сладко уязвленны

Любовною стрелою

Твоею золотою;

Все любви покорены...

Насупротив Анны сидела лейб-стригунья Юшкова.

– А что, дура, - спросила ее Анна, - не стара ль я еще?

– Ой, матушка, - замахала Юшкова ручкой.
– Не гневи ты боженьку: экая сласть-то в тебе, уж така ты пышна, уж така масляна! Куды-ы другим погодкам до величества твово!

– А погодки-то каково кажутся?

– Да уже давно сгрыбились... Эвон у Черкасской-то пузо мешком виснет. Да облысели все. А у тебя, гляди, красота кака - волосики твои, быдто веничек маховой, банный!

– Ну и ладно, - успокоилась Анна Иоанновна, довольная...

С криками и свистом бичей миновали село Черкизово - вдали уже и крыши теремов Измайлова завиднелись. Ехали скоро, так и рвали лошади царский поезд. И вдруг...

Грохот, пыль, визг! Ни возка, ни девок!

Разверзлась земля: посреди дороги - яма громадная, провал. Вздыбились бревна оттуда, хитро уложенные, как в капкане...

– А-а-а-а!..
– рев животный, нечеловечий, то кричала сама императрица. Убивают меня.., у-убива-а-а-а...

В провал, стуча по крыше возка, сыпались здоровенные камни. Трещало дерево с хрустом. Дрыгали ногами лошади, разрывая в бешенстве упряжь. Осела снежная пыль, и все стихло...

Из седла выскочил Левенвольде, рванул дверцу кареты.

– Счастье ваше и всей империи, - сказал он, - что возок с девками вы пустили впереди себя... Едем! Обратно! На Москву!

Примчалась во дворец и кинулась к Ушакову:

– Андрей Иваныч, узнай злодеев... Спаси! Ушаков, по набожности своей, весь пытошный застенок образками да иконками завешал. Оглядел он лики святых угодников, и - - Введите пациента первого!
– велел...

Первый "пациент" взвился на дыбу свечкой. Вздрогнули камни от страшного воя. Тогда Андрей Иванович на колени встал и голоском тихим, дрожащим запел акафист Иисусу сладчайшему...

Но ни дыба, ни железо раскаленное, ни молитвы - ничто не помогло открыть людей, которые устроили покушение на императрицу. Вокруг Черкизова да Измайлова чернели избы мужиков, шумели там гиблые - по колено в снегу - леса, да изредка мерцали над угорьями речек тусклые огни лучин...

***

День - как день (таких дней на Москве много).

На кольях торчали головы, и глазами блеклыми, веки дремлюще опустив, встречали пасмурный рассвет над Яузой.

Загудел Иван Великий... Поначалу ухнул басом Успенский колокол - в четыре тысячи пудов, потом - Ревун, этот был поменьше. А за ними пошли сыпать прочие: Медведь - Татарин - Лебедь - Голодарь - Корсунь, и двадцать семь еще разных.

Пришли сторожа, люди бывалые. Они головы с кольев сорвали. И в мешок их поклали. А из другого мешка свежие головы вынули. Только вчера еще рубленные. И водрузили их - на страх народу, чтобы люди русские себя не забывали.