Чтение онлайн

– Плохо?
– спросил Шустрик тихо. Голос у него дрожал, будто он боялся ответа.

– Плохо, - призналась я. Слово вышло глухим, комком осело где-то в груди.

– Очень плохо?
– уточнил Пухлик. Уши прижаты, усы поникли.

– Очень.

Они переглянулись. Потом, синхронно вздохнув, прижались крепче. Маленькие сердечки бились часто-часто, я чувствовала эту дрожь своими пальцами.

– Мы с тобой, - сказал Шустрик.

– Всегда, - добавил Пухлик.

Искры от их шерсти щекотали кожу - мелкие, голубоватые, почти невесомые. Они пробегали по рукам, оставляя после себя тепло и легкое покалывание. Я не отодвигалась. Сидела на холодном полу, прижимая к себе двух крошечных демонов, и пыталась понять, когда именно моя жизнь превратилась в карточный домик, готовый рухнуть от любого дуновения ветра.

Кулон на груди пульсировал. Теплый. Родной. Живой. Металл нагрелся от кожи, впитал мое тепло и теперь отдавал его обратно - ритмично, как второе сердце. Я сжала его в пальцах. Гладкая поверхность, чуть шершавая от гравировки, острые края вензеля - я знала каждый миллиметр на ощупь.

– Что мне делать, мама?

Тишина. Только ветер шуршал за окном, он тянул старые рамы, заставлял стекла тонко звенеть, и где-то внизу Поль наконец нашёл воду и теперь недоумевал, куда подевалась мадемуазель. Я слышала, как он ходит по кухне, как ворчит себе под нос, как гремят кастрюли. Обычные звуки. Обычная жизнь. Которая завтра может кончиться.

– Я не могу выйти замуж за чужого человека, - сказала кулону. Голос сел, пришлось откашляться.
– Не могу стать товаром, разменной монетой, способом закрыть долги.

Кулон молчал. Только теплел в пальцах.

– Но не могу и смотреть, как наша семья умирает. Как отец спивается от отчаяния - я видела сегодня утром его руки, они дрожали так сильно, что он пролил чай на скатерть. Как Тео хоронит свой талант в провинциальной дыре - его письма пахнут горечью, даже бумага пропиталась ею. Как Гидеон винит себя до конца дней - он не говорит, но я знаю, я чувствую.

Молчание.

– Я не знаю, что выбирать.

Тепло разлилось по пальцам, поднялось выше, к запястью, к локтю, растеклось по плечу, коснулось шеи. Я закрыла глаза. И вдруг вспышка.

Яркая, до рези в глазах, до звона в ушах.

Образ. Четкий, как удар молнии.

Мама.

Она держит меня на руках - совсем крошечную, в кружевном чепчике, от которого пахло крахмалом и лавандой. Ее руки пахли иначе - кремом для кожи, чернилами, чуть-чуть выпечкой. У нее такие же глаза, как у меня, и такая же упрямая складка между бровей. Она смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде вся вселенная.

– Будь счастлива, - шепчет она. Голос тихий, грудной, с легкой хрипотцой.
– Что бы ни случилось, будь счастлива. Это единственное, о чем я прошу.

– А как?
– спрашиваю, сама не понимая, во сне это или наяву. Мой голос звучит тонко, по-детски.
– Как быть счастливой, когда вокруг столько боли?

Она улыбается. Я помню эту улыбку - теплую, чуть грустную, с ямочкой на левой щеке. От нее пахло домом. Безопасностью. Любовью.

– Ты умеешь любить, Вивьен. Это единственное оружие, против которого у тьмы нет защиты. Помнишь?

Помню.

Я открыла глаза.

В комнате было сумрачно. Свеча догорела, фитиль чадил, и в воздухе плыл тонкий запах гари. Тени по углам сгустились, стали гуще, чернее. Шустрик и Пухлик мирно посапывали у меня на коленях, согревая своими крошечными тельцами - от них шло ровное, уютное тепло, пахло сонной шерстью и покоем.

Я сидела на полу, прижимая к груди кулон, и смотрела в потолок. Там, в темноте, танцевали блики от уличного фонаря, или мне казалось.

– Замуж, - сказала вслух.

Слово прозвучало глухо, как удар в подушку. Оно упало в тишину и разбилось на осколки.

– Замуж за того, кто закроет долги.

Фамильяры заворочались. Шустрик приоткрыл один глаз - бусинка блеснула в темноте.

– Ты чего?
– сонно пробормотал он.

– Ничего, - ответила я.
– Я просто думаю.

– Ты громко думаешь.

– Извините.

Он фыркнул и снова уткнулся носом в складки моего платья. Ткань намокла от его дыхания, но я не чувствовала неудобства. Я смотрела в темноту. И медленно, очень медленно в моей голове начал складываться план.

Безумный. Опасный. Идиотский.

Как идея Тео скрестить огненного дракона с ледяным виверном. Как попытка отца вложить последние деньги в сомнительную сделку. Как моя первая самостоятельная призывательная, когда я чуть не сожгла половину сада.

Но выбора у меня не было.

В конце концов, няня говорила не только про подслушивание. Она говорила еще кое-что. Я слышала ее голос так ясно, будто она стояла за спиной - хриплый, с южным выговором, от которого пахло вереском и дальними дорогами:

«Если судьба подложила тебе свинью, Вивьен, не надо с ней нянчиться. Бери нож, разделывай тушу и готовь ужин. С голоду хоть не подохнешь».

Я улыбнулась.

Сначала просто дрогнули губы. Потом улыбка растеклась по лицу, теплая, почти злая. Кулон на груди ответил жаром - одобрил, подтолкнул.

– Свинья, значит, - шепнула я в темноту.
– Что ж, посмотрим, чей ужин окажется вкуснее.

Встала с пола. Колени хрустнули, затекшие мышцы отозвались болью. Подошла к окну, отодвинула тяжелую портьеру - она пахла пылью и нафталином, скрипнули старые кольца.

За окном висела ночь. Глубокая, звездная, с тонким серпом луны, который серебрил крыши и заставлял стекла отсвечивать холодным светом. Где-то там, в столице, за сотни верст отсюда, Верховный Демон тоже смотрел на это небо. Сидел в своем кабинете, пил вино, перебирал бумаги и даже не подозревал, что очень скоро его спокойная, размеренная жизнь полетит в тартарары.

Потому что я, Вивьен Луувиль, только что приняла решение.

И когда я что-то решала, меня не мог остановить даже сам Повелитель Тьмы.

Я смотрела на свое отражение в темном стекле. Бледное лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы, выбившиеся из прически. Платье мятое, на плече - след от мышиных лапок. Обычная девушка. Испуганная. Уставшая. Загнанная в угол.

Но в глазах уже не страх. Там зажигалось что-то другое. Твердое. Острое. Опасное.

– Ну, - сказала я, поворачиваясь к фамильярам. Голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало.
– Посмотрим, кто кого.

Фамильяры проснулись окончательно. Сидели на полу, задрав мордочки, и смотрели на меня с плохо скрываемым ужасом. Уши прижаты, усы дрожат, глаза-бусинки расширились до невозможности.