Чтение онлайн

Фиолетовых. Бровей.

Я закусила губу. Вкус крови - солоноватый, металлический - осел на языке, помог удержаться. Тётя Агата, наша ледяная королева, неприступная вдова, законодательница мод и эталон вкуса, сидела в кресле с идеальной осанкой и бровями цвета спелого баклажана. Они дугой взлетали над переносицей, придавая её лицу выражение вечного, высокомерного удивления.

– Я всё исправлю!
– пообещала, бросая гневный взгляд на Тео.

Брат стоял у лабораторного стола, заваленного склянками, и пытался сделаться незаметным. Получалось плохо - рыжие вихры торчали во все стороны, на щеке красовался свежий ожог, а от манжеты шёл тонкий дымок.

– Я тоже!
– подхватил он с энтузиазмом обречённого.
– Я уже почти придумал противоядие!

– Ты не придумаешь противоядие, ты взорвал стабилизатор!
– рявкнула я.

– Технически, он не взорвался, он…

– Тео!

Он замолчал. Челюсть сжалась, вихрастая голова поникла. Я подошла к тетушке Агате, присела на корточки и взяла её руки в свои. Пальцы у тёти были холодные, унизанные перстнями, пахли лавандой и дорогим кремом. и дрожали. Чуть-чуть, едва заметно, но я почувствовала.

– Тетя, я сейчас уберу эту краску. — Говорила тихо, вкрадчиво, как норовистой лошади.
– Обещаю, через пять минут вы будете выглядеть как обычно.

– Через пять минут я буду мертва от стыда, - отрезала тетя. Голос дрогнул.
– Я, Агата Луувиль, вдова, почтенная дама, и у меня фиолетовые брови.

Последние слова она выкрикнула, и в этом крике было столько отчаяния, что смех застрял в горле колючим комом.

– Никто не заметит, - соврала я мягко.

– Я заметила.
– Тётя впилась пальцами в подлокотники, костяшки побелели.
– Я смотрела в зеркало. Эти брови видны с Луны. Если я выйду на улицу, меня примут за цирковую актрису. Или за фаворитку!

Я сжала зубы. Внутри всё вибрировало от сдерживаемого смеха, но я заставила себя сосредоточиться. Закрыла глаза, прислушалась к себе.

Магия отозвалась сразу - тёплой волной в груди, покалыванием в кончиках пальцев. Я позволила ей течь, не сдерживая, не направляя слишком жёстко. Текучая, как жидкий мёд, густая и золотистая на ощупь - если бы ощущения можно было увидеть. Она стекла по пальцам, собралась на ладонях, запульсировала в такт сердцу.

Я открыла глаза и провела рукой над тетиным лицом. Медленно. Осторожно. Слой за слоем снимая чужое колдовство.

Чужая магия пахла Тео - бергамотом, реактивами и юношеским потом. Она цеплялась за кожу, не хотела уходить, но моя, тёплая и тягучая, была сильнее. Я чувствовала, как фиолетовый бледнеет, становится лавандовым, потом серым, потом исчезает совсем, оставляя после себя только лёгкое покалывание.

Тетушка Агата открыла глаза.

– Получилось?

– Идеально, - улыбнулась я ободряюще.
– Вы прекрасны.

– Я всегда прекрасна, - фыркнула она, но пальцы перестали впиваться в подлокотники, плечи расслабились, дыхание выровнялось.
– А этому, - она метнула гневный взгляд в Тео, полный ледяного презрения, - я сокращу содержание. На месяц. Нет, на два!

– Тетя!
– взвыл брат. В голосе - неподдельный ужас.

– Три!

Он замолчал окончательно. Только открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Я помогла тёте подняться - от неё пахло лавандой и облегчением, и проводила до двери.

На пороге она обернулась.

Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его, хотя внутри всё сжалось - этот взгляд тётя Агата унаследовала от матери, и от него невозможно было спрятаться.

– У тебя круги под глазами, - сказала она, хмурясь.
– Не спала?

– Спала.

– Врёшь.
– Тётя прищурилась.
– Я твою мать с пелёнок знаю, ты в неё пошла - когда волнуешься, у тебя левая бровь дёргается.

Я прижала палец к брови. Она предательски дрогнула под подушечкой - мелкая, нервная пульсация.

– Я просто много думала.

– О чём?

– О жизни.

Тетушка Агата хмыкнула. Звук вышел сухим, но в уголках глаз дрогнули лучики морщин - почти улыбка.

– Жизнь подождёт. А сон нет.
– Похлопала меня по руке. Ладонь у неё была тёплая, сухая, с жёсткими мозолями от перстней.
– Береги себя, Вивьен. Ты у нас одна такая.

Она ушла. В коридоре запахло лавандой, сладко, чуть приторно, и лёгким чувством вины, которое всегда оставалось после тётиных нотаций.

Я повернулась к Тео.

– Ну?

Брат вздрогнул, будто я его ударила.

– Я всё уберу, - выпалил быстро.
– Честно. Клянусь.

– Ты клялся в прошлый раз.
– Я скрестила руки на груди, припечатала взглядом.
– И в позапрошлый. И когда спалил кабинет отца.

– То было образовательное возгорание!
– возмутился он, но без прежнего пыла.

– Тео.

Он вздохнул - глубоко, обречённо - и поплёлся собирать осколки. Стекла хрустели под ногами, пахло разлитыми реактивами - резко, химически, чуть сладковато. Я смотрела на него и думала, что, наверное, именно так выглядят матери, у которых слишком много детей и слишком мало терпения.

Тео был младшим. Самым бедовым. Самым непослушным. И самым любимым.

Ему было семнадцать. Он хотел изменить мир. Пока у него получалось только поджигать его по частям.

– Помощь нужна?
– спросила я.

– Не-а, - буркнул, не оборачиваясь. Спина напряжена, плечи вздёрнуты - обиделся.
– Я сам.

Сам так сам. Я кивнула и вышла.

В коридоре было тихо. Бартоломью наконец наладил конвейер из горничных, и хаос отступил, сменившись деловой суетой. Пахло воском для мебели, свежими цветами из оранжереи и чуть-чуть выпечкой из кухни. Где-то наверху хлопнула дверь - отец? Или просто сквозняк потянул старые рамы?

Я поднялась к себе, намереваясь хотя бы причесаться - волосы растрепались, выбились из пучка и лезли в лицо, но не успела.

– Вивьен!

Голос разнёсся по всему особняку. Он отразился от сводов, ударился о хрустальную люстру в холле, заметался между стенами и вернулся ко мне многократным эхом - гулким, радостным, бешеным.

Я замерла перед зеркалом.

– Гидеон?

Старший брат ворвался в холл, сметая на своём пути плохо закреплённые предметы интерьера. Тяжёлые шаги грохотали по паркету, ваза на консоли жалобно звякнула, картина на стене дрогнула и перекосилась.

Гидеон. Широкоплечий, темноволосый, с тяжёлой челюстью и глазами навыкате - он всегда напоминал мне сенбернара, который искренне считает себя маленькой болонкой. Сейчас сенбернар был взлохмачен, грязен и пах, как конюшня после долгой скачки.