Чтение онлайн

— Ну что там? Почему не полетела? — встретил меня руководитель полетов.

— Тахометр не работает.

— В журнал замечание записала?

— Конечно. Только на чем же мне теперь лететь?

Наверное, вид у меня был совсем не веселый, потому что руководитель сжалился.

— Ладно! Сейчас другая машина садится, на ней больше ничего не запланировано. Бери.

Обрадовавшись, я побежала к только что зарулившему самолету. Садясь в кабину, отметила, что на неисправной мартемьяновской ноль-четверке уже работает авиатехник, меняет отказавший тахометр. Дальше все пошло как обычно: взлет, получасовая работа "на точке", посадка. Впереди был выходной день, и мы собирались всей командой отправиться в горы.

В воскресенье солнце светило по-весеннему весело с самого утра. Недалеко от аэродрома виднелись две знаменитые горы: Машук и Бештау. На первую из них мы уже совершили "набег". Теперь настала очередь Бештау. Как обычно, пошли налегке. Настроение у всех было превосходным. На привале кто-то смеялся, кто-то устроился позагорать, кто-то играл в волейбол, кто-то фотографировал.

Володя Мартемьянов в своем неизменном берете и с этюдником под мышкой все искал где бы пристроиться: куда ни глянь — вид, один другого лучше. И вообще все было хорошо: погода нас баловала, летали мы много, готовность к чемпионату повышалась с каждым днем. Так что ничто не омрачало воскресного отдыха, ничто не предвещало трагедии следующего дня. Вечером, отдохнувшие и веселые, мы сидели за ужином в ресторане нашей гостиницы. Оркестр играл популярную мелодию "Русское поле", которую так любил Мартемьянов…

В понедельник 13 апреля 1970 года мы приехали утром на аэродром. Поход на Бештау влил в каждого заряд бодрости, добавил шуток и смеха. Полные сил, все начали готовиться к полетам.

Мой вылет был вторым. Вместе с Любой Мороховой, Зиной Лизуновой, Аллой Кузьменко и другими летчицами мы прохаживались у стола с тренерской радиостанцией. Мимо нас выруливали на взлет машины. На нашем Яке должен был работать Пономарев.

Поднялась в воздух и ноль-четверка, на которой мне не удалось слетать в конце предыдущего летного дня. Теперь на ней, как всегда первым в своей группе, полетел Володя Мартемьянов. Он собирался сделать неподалеку от аэродрома произвольный комплекс и попросил Женю Каинова зафиксировать возможные неточности.

Началась обычная работа: кто-то готовился к вылету, кто-то, как и Каинов, наблюдал за своими товарищами, кто-то просто перебрасывался шутливыми репликами. И вдруг во все это привычное окружение ворвался отчаянный крик:

— Володя! Володя! Борис Петрович, Володя! — это обычно спокойный до флегматичности Каинов, показывая рукой в сторону пилотажной зоны, где работал Мартемьянов, звал на помощь руководителя полетов.

Еще не понимая, в чем дело, но уже чувствуя неладное, мы все глянули в ту сторону, куда указывал Женя. Недалеко от аэродрома в безоблачно голубом небе падал к земле небольшой красный самолет. Рядом с ним, постепенно отставая, падало такое же красное крыло Володиного Яка.

— Восемнадцатый, прыгай! Прыгай, восемнадцатый! — зачастил в микрофон Борис Петрович Порфиров.

Однокрылый самолет, вращаясь, продолжал терять высоту. Как завороженные, мы смотрели на него, надеясь увидеть рядом фигурку человека.

— Прыгай, восемнадцатый, прыгай! — все громче и все безнадежнее уносились в эфир слова Порфирова.

С каждой секундой машина Володи приближалась к земле, а он все не прыгал. Тщетно мы искали на фоне голубого неба раскрывшийся купол парашюта. С каждым мгновением надежда увидеть его становилась все более призрачной. Теперь, закручиваясь во все более глубокую спираль, самолет падал уже на фоне гор, и мы понимали, что шансов спастись у Мартина все меньше и меньше. Но все-таки ждали, зная, что даже со стометровой высоты еще можно благополучно покинуть самолет. Потом, когда до земли остались мгновения и стало ясно, что это конец, у кого-то вырвался стон, у кого-то крик. У многих перехватило дыхание. Меня что-то заставило отвернуться и не смотреть на неизбежный финал.

Так уже было в моей жизни. Однажды на сборах в Андижане у одной из спортсменок отказал основной парашют. Как и положено, она отцепила его и падала, собираясь открыть запасной, но почему-то все медлила. Все ниже к горизонту неслась ее распластанная фигурка, и, когда до земли оставалось совсем чуть-чуть, кто-то сказал: "Все!" И мы отвернулись. А через секунду, когда снова взглянули туда, у самой земли увидели белый купол. Оказалось, что за считанные мгновения до встречи с землей растерявшаяся поначалу девушка все-таки дернула вытяжное кольцо.

Тот день она потом отмечала как второе свое рождение.

И вот в ожидании подобного же чуда я стояла, отвернувшись от пилотажной зоны, не желая верить в трагический исход. Но глухой, далекий взрыв за спиной отнял последнюю надежду. Чуда не было. Был поднимающийся столб дыма…

Вечером мы пришли на ужин и молча сели за столы. Внезапно оркестр заиграл любимую Володину мелодию "Поле, русское поле". Песня плыла над залом и обжигала каждого реальностью и горечью потери. Кто-то из девочек заплакал.

Музыканты, видя наше состояние, оборвали игру. Не в силах разойтись, вся команда собралась в одном номере. Говорили мало. Каждому казалось, что именно его Володя заслонил от беды своим последним полетом: Зину Лизунову, потому что она собиралась лететь первой в тот день, но Мартин попросил пропустить его вперед, чтобы успеть подготовиться к предстоящим экзаменам; Женю Каинова, потому что предыдущий вылет два дня назад делал на ноль-четверке именно он; меня, потому что именно на этой машине я собиралась работать после Каинова и лишь неисправный тахометр заставил отложить полет…

Вечером того же дня прибыла аварийная комиссия. Ей предстояло выяснить причину случившегося. Впрочем, обстоятельства гибели Володи были всем понятны. Набрав высоту около двух тысяч метров, он разогнал машину в крутом пикировании, а потом вывел ее на траекторию, направленную вверх под углом 45 градусов. Первой фигурой комплекса у него была та самая эффектная фиксированная бочка, что так нравилась нам всем. Он было начал вращение самолета вокруг его продольной оси, но одно крыло мгновенно сложилось, с огромной силой ударило по фонарю кабины и отвалилось. Все остальное произошло у нас на глазах и длилось не более минуты. Володя не мог выполнить команды руководителя полетов, потому что, оглушенной ударом, потерял сознание. Неясно было другое; почему многократно проверенный, еще не выработавший свой ресурс самолет так повел себя? Почему сделанная с большим запасом прочности конструкция не выдержала обычной для пилотажа нагрузки? На все эти вопросы и искала ответ комиссия…

В конце концов дефект, вызвавший ослабление конструкции крыла, был найден. На стенке лонжерона обнаружили три вертикально просверленных отверстия, что, конечно, снизило прочность консоли. По чертежам эти отверстия должны были располагаться горизонтально вдоль крыла. Однако нашлись "умельцы", которые то ли при сборке, то ли при капитальном ремонте нарушили технологию, и ни один мастер, ни один контролер это не обнаружил. Не сразу, постепенно накопилась "усталость" металла, и ослабленное сечение лонжерона не выдержало. Волна негодования поднялась в душе, когда нам сообщили о возможной причине катастрофы. Хотелось найти халтурщика, который просверлил эти три проклятые убившие человека дырки…

Через несколько дней мы проводили Володю в последний полет — домой, в Кемерово. С ним отправились Игорь Егоров, Валентин Пономарев, Алексей Пименов и старший тренер команды Касум Гусейнович Нажмутдинов. Вернувшись, они рассказали нам, что с Мартемьяновым прощался весь город. Его знали и любили земляки. Недаром он был депутатом Кемеровского городского Совета, членом Кемеровского обкома ВЛКСМ.

"По вечерам он всегда чем-нибудь занимался: доканчивал живописные сюжеты, работал над составлением очередного комплекса, сидел за учебниками… Я редко видел его в безделье… Я не мог понять, как уживается в нем пылкая художественная натура, которая, по идее, должна бы тяготеть к богемному образу жизни, с фактической размеренностью, упорядоченностью на грани пунктуальности в повседневных делах. Думаю, это результат жесткого, даже жестокого самовоспитания, он считал для себя постыдным отдавать жизнь свою на откуп эмоциям и стремился подчинить ее только разуму, добиваясь в этом некоего автоматизма, привычки", — напишет потом в книге "Право на штурвал" Игорь Егоров, который, думаю, правильно считал, что мировоззрение Мартемьянова замесилось на трех верах: вере в труд, вере в творчество и вере в общественное предназначение человека.