Чтение онлайн

Поднимаясь в воздух, мы с Федотовым искали оптимальный маршрут полета, уточняли детали рекордного профиля и, конечно же, опять то останавливали и запускали двигатели, то сваливались в штопор, то выполняли другие режимы. И ни одного участка, чтобы расслабиться, перевести дыхание, полюбоваться картиной, открывающейся с высоты более восемнадцати километров. Вылезая из кабины, торопились поскорее сбросить с себя плотную упаковку высотного костюма и гермошлема.

Наш истребитель летал не только за звуковым, но и за тепловым барьером. И хотя на самолете предусмотрена специальная система кондиционирования, создающая нормальные условия для работы, отголоски тепловых "бурь" все же достигают кабины пилота. Иногда там бывает, как в Ташкенте летом, но ведь на то он и истребитель, а не пассажирский лайнер. Впрочем, мне это ничуть не мешало, наверное, потому что всегда предпочитала тепло сквознякам. Когда иногда Федотов спрашивал по радио: "Ну как! Жарковато?" — то обычно получал ответ: "Нормально…"

И, кажется, не слишком верил в мою искренность. Один раз даже попросил проверить мой высотный костюм. Когда же милая, доброжелательная женщина, работавшая с высотным обмундированием летчиков микояновской фирмы, доложила, что костюм почти совсем сухой, то Александр Васильевич признался:

— Я думал, ты там, как мышь, мокрая сидишь и скрываешь. Оказывается, правду говорила. Ну смотри, режимы-то все-таки "теплые", следи за самочувствием.

Он сам всегда четко контролировал свое состояние в полете, да и на земле тоже, учил этому других. Ничто не ускользало от его внимания.

— Ты чего все сидишь, читаешь. Сегодня летать уже не будешь, выучить — уже все выучила, задание проработала, иди отдыхай.

— Да мне надо еще раз по инструкции пройтись и шпаргалку новую нарисовать на завтра, — оправдывалась я поначалу, не понимая, чем ему мешаю. — Если что, я могу в другую комнату уйти заниматься.

— Да не мешаешь ты мне, сиди пожалуйста. Просто летчик должен иметь много свободного времени, а испытатель тем более. Ведь ты дома о полетах думаешь?

— Думаю.

— В машине или в электричке едешь — задание проигрываешь?

— Проигрываю.

— Вот видишь! Голова все время работает. Но летчик-испытатель — это не кабинетный работник, он не должен высиживать за столом. Надо переключаться, физически нагружаться, двигаться.

— А сами-то Вы, Александр Васильевич? Позже всех, бывает, на работе задерживаетесь.

— Ну, во-первых, не всегда, а когда надо. Когда надо, все мы от восхода до захода работаем. А зря не сиди, иди отдыхай. Да и вообще, ты человек семейный, у женщины всегда найдется, что по дому сделать, сготовить там, убрать.

Последний аргумент, очевидно, он считал самым убедительным. Мне же, учитывая, что большую часть своей жизни мы с мужем провели на сборах, в общежитиях, гостиницах и хозяйством особым не обзавелись, этот довод казался странным и даже смешным. Но, не желая разочаровывать его отсутствием наклонностей к домоводству, я обычно собирала свои бумаги и, пробурчав что-то вроде: "Пойду займусь хозяйством", отправлялась в общежитие. Не объяснять же мне было ему, что все наше домашнее хозяйство находится далеко, в Москве, а тут мы с мужем вполне обходимся электросамоваром и плиткой с романтическим названием "Мечта".

Впрочем, однажды мне все же пришлось Александру Васильевичу объяснять…

Тогда, в середине семидесятых годов, казалось, все женщины в мире облачились в брючные костюмы. Мне такая одежда как нельзя более подходила для работы, ведь в течение дня летчику приходилось и залезать в кабину тренажера, и отправляться на продуваемую всеми ветрами самолетную стоянку, так что юбка тут не очень-то удобна.

Обзавелась брючным костюмом и я. Ничего особенного — обычные брюки с чуть удлиненным, сантиметров на двадцать пять выше колена пиджаком, но до теплых дней вместо него я носила толстый свитер. Настал май, и дошла очередь до пиджака.

Утром в комнате, где обычно готовились к полетам, Федотов, окруженный инженерами, разбирал с ними какую-то новую испытательную программу. Напротив него, как всегда, сидела наша Рая и старательно заполняла летные книжки пилотов. Достав свои бумаги, я села готовиться к вылету.

Минут через десять, отправив инженеров что-то доделывать, Федотов повернулся ко мне:

— Давай, Светлан, подсаживайся сюда, — он хлопнул рукой по столу. — Проработаем задание.

Собрав свои листочки, я поднялась и направилась через комнату к нему.

— Да ты давай, раздевайся, — глянув на мой пиджак, добавил он.

Рая подняла голову, с любопытством взглянула на мое одеяние и, не найдя в нем, очевидно, ничего лишнего, стала ожидать продолжения разговора. Я смекнула, что мой длинный пиджак приняли за верхнюю одежду, и, не желая заострять на этом внимание, смолчала. Но не тут-то было! Федотов не привык, чтобы его слова оставались без ответа:

— Да разденься ты! Вон повесь пальто на вешалку.

Рая чуть не прыснула от смеха, но удержалась, ожидая развязки. Промычав что-то себе под нос, я собралась усесться за стол. Но Федотов подлил масла в огонь:

— Ты что, мерзнешь, может, заболела?

Рая уже не могла совладать с собой и почти лежала на столе, сотрясаясь от беззвучного смеха.

— Это не пальто, и мне совсем не жарко, — решила я закруглить разговор, но, увидев в глазах недоверие, продолжила:

— Это так и было задумано, Александр Васильевич. Костюм это, носят сейчас такое…

Рая, слегка разочарованная, вновь уткнулась в бумаги. Каждый занялся своим делом. Правда, несколько раз в тот день я ловила озадаченный взгляд Федотова, который, очевидно, пытался определить разницу между привычным ему мужским полупальто и женским удлиненным пиджаком. Мне же этот почти анекдотический случай наглядно продемонстрировал преимущества большей однозначности в одежде…

Чем ближе мы подходили к завершению своей программы, тем реже летали: регистрировать ее финал опять предстояло кинотеодолитами, а значит, требовалась безоблачная погода. Потому-то и приходилось нам опять сидеть на земле, ожидая, когда последнее облачко уберется восвояси. Много времени у всех участников работы отнимала еще одна ее важная сторона.

Чтобы сделать два прохода над коротенькой пятнадцатикилометровой базой, приходилось строить маневр, захватывающий не только половину Московской, но еще и соседнюю область. А ведь воздушное пространство вокруг столицы предельно насыщено самолетами. Одних только лайнеров Аэрофлота в воздухе находится постоянно несколько десятков, не говоря уже об авиации других ведомств. Летают они по установленным трассам. Мне же предстояло пересечь многие из них, иначе не вписаться на сверхзвуковой скорости в зачетную базу. Поэтому потребовалось провести большую организационную работу, согласовать между собой интересы различных ведомств, внести кратковременные коррективы в установившийся порядок полетов. Все эти заботы легли на плечи всевозможных диспетчерских служб. Досталось и ведущему инженеру нашей программы Александру Александровичу Тургеневу.

Как в летных испытаниях, так и здесь ведущий инженер играет особую роль. Он не только полный хозяин машины, отвечающий за всю ее подготовку, но и организатор всей работы.

При хорошем ведущем инженере летчик чувствует себя как за каменной стеной, избавлен от множества мелких, но необходимых дел, может сосредоточиться на главном — полном выполнении полетного задания. Именно таким и был Тургенев. Да и вообще ведущие инженеры по летным испытаниям микояновской фирмы славились своей деловой хваткой, профессионализмом, и в том была немалая заслуга Федотова. Он учил их различным премудростям летного дела, прививал такой подход к работе, который позволял им плодотворно сотрудничать с летчиками. Мало кто из них сам был в прошлом летчиком, но они прекрасно понимали многие особенности работы испытателя, говорили с ним на одном языке, что, кстати, я потом не часто встречала у других, даже имевших летную практику инженеров.