Чтение онлайн

Постепенно усилиями всех, кто был связан с организацией рекордной работы, мы вышли на финишную прямую. Был найден и отработан весь профиль полета. Состыкованы для решения единой задачи различные аэродромные службы: инженерная, штурманская, диспетчерская связь, специалисты, регистрирующие рекорд. Определились мы и с тем, сколько топлива потребуется залить в баки самолета, чтобы не возить с собой лишний груз. Федотов успел несколько раз пройти со мной все сложные режимы, которые могли возникнуть на самолете: посадку на одном двигателе, запуски его в воздухе, сваливание нашей тяжелой машины в штопор и вывод из него, разгоны до максимальных чисел М. Случалось, что он специально заставлял меня делать ошибки в полете и потом смотрел, как я с ними борюсь. Лишь убедившись, как он говорил, "на сто двадцать процентов", что мне удастся справиться с этими сложными ситуациями, которых в нормальном полете и быть не должно, он дал "добро" на самостоятельный вылет. Причем это был не обычный в таких случаях полет по кругу, а сразу по найденному оптимальному профилю, с разгонами до максимальной скорости.

28 апреля 1975 года в моей летной книжке появилась запись: "Самостоятельный полет по рекордному профилю". Перед этим утром мы с Александром Васильевичем сделали совместный вылет. Потом подождали, пока машину подготовят снова.

Наконец наш ведущий инженер Тургенев сообщил, что машина готова. Облачившись в свое снаряжение, отправилась на стоянку. Забравшись в кабину, принялась за обычные приготовления. По приставной лесенке поднялся и Федотов, внимательно посмотрел, все ли у меня в порядке. И вдруг как-то задумчиво сказал:

— Ну что ж, давай. Попробуй одна на этой машине…

На лице у него промелькнуло какое-то странное выражение — то ли сомнение закралось в душу, то ли еще что. Как будто это не он накануне уверенно сообщал методическому совету о моей полной готовности к самостоятельной работе. Все это отложилось в дальнем уголке памяти, потому что раздумывать над чем-то посторонним было уже некогда — разрешили запускать двигатели.

Дальше все как обычно: минут через сорок после взлета я уже заруливала на стоянку, где на этот раз, однако, скопилось много ожидающих.

По авиационной традиции первый самостоятельный полет на новой для летчика машине отмечается как пусть небольшое, но торжественное событие. Правда, на сей раз я совершенно не воспринимала его таковым. Наверное, из-за того, что для меня это был лишь промежуточный к побитию рекорда Кокран этап работы. Поздравления показались преждевременными, хотя букетик первых весенних цветов оказался отнюдь не лишним. В тот день сказали много торжественных слов, все радовались за удачный вылет. Удовлетворение читалось и на лице Федотова.

Теперь у нас наступали самые томительные дни ожидания безоблачной погоды. Все, кто так или иначе участвовал в нашей работе, в шесть утра появлялись на аэродроме и до самого захода солнца находились в "боевой" готовности. Но нам не везло. Несколько раз приходилось давать отбой — так быстро менялась погода.

Однажды под вечер вроде бы дождались. Сели в машину, поехали к самолету, который постоянно ожидал в готовности номер один у самой взлетной полосы. Наш ведущий инженер Александр Александрович уверял, что уж теперь-то точно слетаем. Метеослужба заверила его, что на небе не будет ни облачка. Действительно, только что отгремела майская гроза и умытое дождем небо сверкало чистотой. Все настроились на полет. Уже подъезжая к стоянке, я на всякий случай оглянулась назад, в ту сторону, откуда вот уже неделю ползли облака. Оглянулась и обомлела: на аэродром надвигались черные тучи.

— Сегодня слетаешь, — продолжал уверять Тургенев. — Метео дало гарантию. У них на карте кругом чисто.

— Гарантия это хорошо, а кроме своих карт, они на небо иногда глядят? За спиной у нас, смотрите, что делается.

Тургенев глянул и ахнул:

— Хорошо, что заметили, а то бы взлетела, и аэродром закрыло. И рекорда бы не зафиксировали, и салиться на запасной пришлось бы. Только время бы потеряли.

Едва мы вернулись назад, как разразилась сильнейшая гроза. Лишь через несколько дней, уже во второй половине мая, установилась нужная нам погода.

Взлетев, я сделала не раз отрепетированный маневр, вышла на зачетную прямую. Температуры воздуха на высотах выше восемнадцати километров были ниже стандартных, поэтому машина хорошо набирала скорость. Чтобы точно выдержать заданную высоту на мерной базе, я все время следила за показаниями прибора. Потом, в самом конце зачетного участка, на долю секунды перевела его на указатель скорости, а когда вернула его назад, мне показалось, что стрелка высотомера чуть-чуть отошла от нужной отметки. Однако в этот же момент пришла команда с земли:

— Конец режима!

Это — первый проход. Развернув машину, сделала второй. На сей раз стрелка стояла как вкопанная. Закончив режимы, села, зарулила на стоянку. Но на душе скребли кошки. Все вроде бы нормально, но проклятые десять — пятнадцать метров высоты не давали покоя. Конечно, они могли оказаться уже за зачетным участком, да и сама я могла ошибиться. Ведь стоит глянуть на прибор чуть не под тем углом, и, пожалуйста, — его показание уже покажется другим. Но интуиция и опыт говорили о том, что действительно был недозволенный набор высоты. Поэтому на вопрос Федотова: "Ну, как?" — ответила коротко:

— Плохо.

— Что плохо? — не понял тот.

— Высоту не выдержала.

— Не может быть! Ты же всегда чисто "площадки" гоняла.

— Да и здесь все чисто было, даже слишком. Вот бдительность и потеряла в самом конце первого прохода…

Федотов помрачнел:

— Посмотрим, что комиссары скажут. Подождем, пока все записи расшифруют.

Наутро я пришла на аэродром, готовая повторить попытку. Анализируя по секундам весь вчерашний полет, поняла, что просто перестаралась, на чем и "погорела". Ведь запас по скорости для побития рекорда у меня был большой. Следовало превысить достижение американки не менее чем на пять процентов, мой же самолет позволял сделать гораздо больше. Выдерживая нужный коридор по высоте, я, как и в тренировочных полетах, жалась к его верхней границе, так как суровыми правилами ФАИ более строго каралось снижение для дополнительного разгона самолета. Имея же в руках значительный резерв по скорости, можно было перестраховаться, идти с небольшим набором высоты, все равно рекорд будет установлен с большим запасом. Вот, очевидно, это и успокоило меня, а в результате какие-то лишние метры свели все насмарку.

Начала готовиться к новой попытке. Внезапно в комнату вошел Федотов и весело заявил:

— Ну, Светлана, ты просто задавака!

— Почему? — опешила я.

— Все режимы выдержала точно, тютелька в тютельку, а теперь еще и воображаешь…

От обычно выдержанного в разговоре Федотова непривычно было слышать эти словечки, но он просто обрадовался известию. Как хотелось поверить в то, что он говорил, но ведь своим-то глазам я тоже не могла не доверять!

— А кто Вам сказал, что все нормально? Комиссары?

— Нет, они еще строят свои графики. Я смотрел результаты расшифровки. Специалисты говорят, что все нормально.

— Подождите, Александр Васильевич, не спешите. Рано радоваться. Я же знаю, что хватанула высоту, чуть-чуть, а хватанула. Вот когда комиссары скажут, что все в порядке, тогда поверю.

— Да брось ты придумывать, — махнул рукой Федотов, выходя из комнаты.

Через час он вернулся совсем в другом настроении:

— Действительно, перебрала высоту. На самом выходе с мерной базы метров десять цапанула. Плохо! Что будем делать?