Чтение онлайн

Дороги были забиты оступающими спиртармейскими частями, толпами обезумевших с похмела беженцев, совспиртработников и спекулянтов-комивояжеров. Всюду царил хаос, все были объяты ужасом. Повальное пьянство, грабежи и изнасилования, пьяные драки и подпольный тотализатор стали обычным явлением.

В воздухе безраздельно господствовала американская авиация, безнаказанно забрасывавшая копошащихся на земле людей пакетами с гуманитарной помощью.

Только на четвертые сутки, после тяжелых арьергардных боев, смертельно уставшие и пьяные в стельку лыжники добрались до Кривого Рога. Узнав, что Молдавия капитулировала, Киев сдан американцам тамошними комитетчиками, что вспыхнувшее в Гамбурге еврейское спиртолитическое восстание подавлено и восставшие утоплены в море разлившегося по улицам шнапса, а японцы ускоренным маршем движутся к Новосимбирску, Чопик с оставшейся под его командой сотней самых стойких наркозависимых товарищей решил во что бы то ни стало прорываться за Днепр через уже занятый натовцами Николаев и Херсон.

На ночь остановились в попавшемся на пути украинском хуторе. До утра гуляли с тамошними хохлами-алкоголиками, пропивая остатки боеприпасов и снаряжения. Здесь их и настигли поутру гайдамаки-самостийщики и немецкие мотоциклисты — участники ралли Париж-Триполи-Кейптаун.

Окружили со всех сторон, вежливо предложили сдаться. Батька ответил отказом: «Русские пока не протрезвеют — не сдаются».

Хохлы обиделись, пошли на штурм. Их отбили, закидав пустыми чекушками. Началась блокада. Первые несколько дней бойцы храбро отражали все атаки противника, делали частые вылазки, взяли человек триста пленных и даже сбили из рогатки немецкий разведывательный дельтаплан-беспилотник.

Но вскоре в станице кончились все запасы продовольствия и спиртного; жители в спешке покинули свои дома, уводя с собой оставшуюся еще не дорезанной домашнюю живность, увозя самогон и компоненты для его приготовления. К исходу недели начался голод. Оставшись без сала и самогона, бойцы пили торморзную жидкость и ацетон, переловили в селе всех ворон и воробьев, пробовали есть мухоморы и кузнечиков…

Пленных пришлось отпустить — разделать их на котлеты вместо говядины не решились. Пробовали несколько раз вырваться из окружения, но немцы отбрасывали их назад. Со сбитого немецкого дельтаплана сняли рацию и, отремонтировав, сумели связаться со штабом фронта, разместившимся в Самаре. Генерал Ненашев обещал помочь. Помощи ждали несколько дней, но вместо хлеба и водки прилетевшие с севера «кукурузники» сбросили только несколько ящиков с порнографическими журналами, резиновыми бабами и десять тысяч дырявых бэушных презервативов.

Весь отряд отчаянно мастурбировал. Немцы через громкоговоритель предлагали каждый день с утра до вечера: «Русиш шнапсен зольдатен! Стафайтесь! Ви окружены. Сопротифление бесполезно…»

Хохлы, нажравшись браги, подбирались к переднему краю и кричали, смеясь и улюлюкая: «Гей, москали! Идить до нас! У нас грошей — хоч купайся, и сало, и горилка, и все е, як в Грецийи! Кидай гвинтивки, и до нас в полон. Будемо вас усих кашею и салом частувати! И дивок дамо, и насиння, и всього…»

Бойцы только мрачнели, слушая эти хохлятские посулы, но не поддавались. Один Жирабас не унывал: так отъелся на казенной тушенке, столько жира запас, что худей — не хочу. Даже трусы и те жиром у него пропитались, он их снял и сидит втихаря посасывает.

Наконец и Жирабас отощал. Не выдержал, озверел с голодухи. Однажды средь бела дня, выскочив из кустов, набросился на ехавшего мимо на велосипеде немецкого связиста-очкарика и, отобрав у него велосипед, откусил от колеса кусок покрышки вместе с железным ободом. Потом вытряхнул дрожащего от страха немца из новеньких кожаных ботинок, снял с него портупею и, вернувшись восвояси, — принялся варить себе похлебку.

Побросав технику и оружие, немцы в панике бежали, предоставив хохлам-союзникам самим разбираться с вконец озверевшими, дошедшими до крайней степени дикости братьями-славянами.

Сегодня у хохлов снова веселье. Из занятой ими половины села доносятся до наших передовых дозоров пьяные крики, звуки бандуры и обрывки похабных песенок. Как напьются, снова пойдут дразнить изголодавшихся краснопузых шматами сала, белыми булками с маслом и поливать наши траншеи первачом из установленного на церковной колокольне брандспойта.

Выдержат ли его бойцы это тяжелейшее испытание? Кто его знает?! Должны выдержать. В сброшенном с «кукурузников» вместе с презервативами приказе СРКО «Ни шагу вперед» ясно сказано: «…бойцов и командиров, оказавшихся в окружении, отказавшихся сражаться с врагом до последней капли спирта и сдавшихся в плен наймитам мирового спирткапитала, считать злостными дезертирами и уничтожать на месте всеми подручными средствами, как то: топорами, дрекольями, косами, вилами, бензопилами и т. д. и т. п., а их семьи подвергать аресту и лишать спиртпайка, как семьи предателей спиртолитического отечества, не оправдавших высокое звание советских алкоголиков, строителей светлого наркотического будущего…»

Чопик достает из кармана галифе мятую бумажку с текстом приказа, оторвав кусочек, скручивает козью ножку и закуривает.

— Сколько у нас еще спирта осталось? — спрашивает, снизив голос, у подошедшего из передних порядков Сереги.

— Спирта нет. Есть пятнадцать литров первача, — шепчет тот, опасливо озираясь и наклонившись к самому уху помрачневшего атамана. — Слышь, Чопа, братва тебе черную метку подбросить хочет. Может, ноги делать пора?..

— По фиг! — обрывает краском. — Выдай сегодня всем по сто грамм, а там видно будет…

Оставив растерянного политрука выполнять приказание, он отправляется в госпитальную избу — играть с изнывающими от дизентерии Каляном и Саньком в ежедневного традиционного козла.

Солнце в зените припекает все сильнее, ветерок исчезает без следа, воздух раскаляется и плывет. Кругом только голая, выжженная зноем бескрайняя степь да застывший высоко в небе стервятник высматривает добычу. Тоска…

Прошло еще два дня. Лыжники вконец отощали и обессилели, многие могли теперь передвигаться только ползком. Участились случаи неповиновения командирам. Росло недовольство прозябавшим в бездействии атаманом.

Особенно сильно возмущались лыжники-добровольцы из числа навербованных в спиртармию весной в России хохлов-шабашников.

Обходя в очередной раз позиции, батька заметил Жирабаса, привязывавшего к штыку зеленый платок. Рядом бегал разгоряченный нервно-возбужденный Сергей и, размахивая руками, уговаривал его заискивающе-певучим голосом:

— Жирабас! Товарищ Жирабас! Не поддавайтесь на провокации! Вы же сознательный боец! Вернитесь немедленно, я вам приказываю!..

— Да пошел ты, комиссарская морда! — зло буркнул сирота и, глянув тяжело исподлобья прямо в глаза дрожащему от возбуждения Сергею, повернулся, чтобы уйти.

— Жирик! — стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, Ермаков подступил к бойцу, спеша предотвратить страшное.

— Что здесь происходит? Куда ты собрался?

— Сдаваться иду! — зло процедил тот сквозь зубы и потупил глаза, в которых командир успел прочитать скрытую угрозу. — Жрать хочу — сил нет. А у меня кончилось все!..

— Ладно! — порывшись в кармане, батька подал ненасытному другу плесневелую корочку черного хлеба, найденную накануне в пересохшей выгребной яме. — Держи пока, к ужину что-нибудь найдем для тебя.

Бережно приняв драгоценный кусочек хлеба, Жирик снял со штыка платок и, прочувствованно высморкавшись, поплелся на свое место.

С большим трудом за весь день всем миром смогли собрать для Жирабаса немного съестного: кто дал сухарик размером с ноготок, кто кусочек сахару, выпачканный мазутом. Никто не пожалел последнего, понимали — без Жирабаса всем хана. Хохлы его боятся. Один вид этого русского чудо-богатыря приводит их в трепет. До сих пор их не раздавили только благодаря Жирабасу. Если он уйдет — осмелевшие гайдамаки, упившись первачом, попрут напролом и сметут их одним ударом…