Чтение онлайн

— В Киев давай, до штабу! Бросили нас тута, а сами в кусты, эх, вояки, ети их мать!..

— Тихо, братцы! — строго оборвал краском. — Нечего теперь базар разводить — утро вечера мудреней. Завтра все точно узнаем что к чему, тогда и митингуйте скока влезет, до посинения…

Недовольно ворча, бойцы разбрелись по своим местам снимать дневной стресс порцией вечернего свежего первача. Усталый комвзвода отправился на КП выяснить причину наступившего затишья и подкрепить силы стаканом-другим. Было уже далеко за полночь, когда попойка в командирском блиндаже была прервана раздавшимся откуда-то с передовой громким нервическим криком: «Газы-ы-ы!»

Выскочив наверх, друзья бросились в ту сторону, откуда доносился этот истошный вопль. Навстречу им толпами бежали пьяные в стельку лыжники.

— Что такое? Что случилось?! — спрашивал Чопик пробегавших мимо бойцов.

— Газы! — крикнул кто-то на бегу не оборачиваясь. — Хохлы газы пустили, мочи нет: в носу щиплет, в горле режет, в ушах звенит, в глазах круги, рожи у всех красные и языки синие… Мрут ребята как мухи, все тут сгинем, беги, братцы, куда глаза глядят!..

Ермаков пригяделся повнимательнее: с американской стороны ветром гнало над полем большое бело-розовое облако. Это хохлы, разведя огромные костры и вскипятив на них большие чаны с крепчайшей двухнедельной брагой, с помощью вентиляторов направили образовавшиеся едкие сивушные пары на позиции ничего не подозревавших пьяных москалей.

Он почувствовал легкое головокружение и першение в горле.

— Назад! — крикнул решительно. — Надеть марлевые повязки!

Но его не слушали: впереди, пробираясь по колено в дерьме среди сотен корчившихся на земле отравленных сивушными парами спиртармейцев, облаченные в противогазы, молча надвигались на него густые цепи американских коммандос.

«Наверное, мятных леденцов обожрались, наркоманы хреновы, — подумал взводный. — Теперь их палкой не уколотишь, гадов проклятых». А вслух крикнул громко и отчаянно:

— Братцы, возьмем в штыки эту буржуйскую сволочь! Покажем проклятым наймитам капитала, почем литр спирта! Алкаши мы, в конце концов, или где?!

Воодушевленные его страстным призывом, многие начали останавливаться и надевать лыжи, готовясь к контратаке. Но в этот самый момент слева и справа затрещали кусты, и из леса с криками «Москаляку на гиляку!» с трезубцами наперевес выскочили, разя перегаром толпы разъяренных чернобыльских гайдамаков, принявшихся избивать направо и налево растерявшихся лыжников. Те не смогли оказать им никакого сопротивления: подошедшее с поля ядовитое сивушное облако накрыло их, окутав со всех сторон, сотнями валя с ног, даже самых крепких из них.

Началась паника. Бросая лыжи, копья и палицы, бойцы кинулись врассыпную, спасаясь от наседавших отовсюду врагов.

Поняв, что все кончено, Чопик оставил свои бесполезные увещевания и вместе со всеми пустился наутек, на ходу скидывая фуфайку и неловкие ватные штаны.

***

Ближе к обеду в желудке начинаются колики и голодное утробное урчание не дает думать ни о чем, кроме еды. Чувствуя приближение мучительных желудочно-кишечных спазмов, Чопик тщетно пытается отвлечься от вызванных двухнедельной жестокой голодовкой мрачных мыслей, углубившись в разгадывание кроссворда.

Усталый взгляд лихорадочно блестящих глаз рассеянно скользит по черным измятым строчкам: «Не палка, а стоит; не гриб, а в шляпе, не кран, а течет…» — три буквы… «Из органов, а не мент; пахнет, а не цветок; не тонет, а не моряк…» — пять букв.

«Что такое? А хрен его знает!» Мысли не идут. Он откладывает газету и отворачивается к стене.

— Та що ж вона за радянська влада, коли не може ничого для нас зробити? — ворчит себе под нос старая дородная хохлячка — хозяйка дома, раздавшаяся, как матерая рыжая кошка, с огромными отвисшими блинами под кофтой вместо грудей.

— Що ж воно таке за спиртолитическое начальство — пойисти ничого не може дати? — ворчит она, хлопоча внизу с пустыми чугунками в руках.

— Яке ж це начальство? Ни хлиба, ни горилки, ни сала, одне засмучення… Та нехай ця влада здохне! Обдурили нас всих обицянками, з ума свели и бросили, щоб йим повилазило! Сами втекли, а нас кинули. Сидимо тут голи, боси и пойисти немае ничого!..

Ермаков не слушает нудного бабкиного ворчания, слезает с лежанки и выходит из хаты на двор. На дворе мертвая тишина. Не кудахчут куры, не мычат коровы, не блеют беспокойные овцы, не хрюкают самодовольные свиньи. Даже птицы не щебечут. Только ветер гуляет среди покосившихся со сгнившими дощатыми крышами сараев, шелестит пожухлой листвой сникших под испепеляющим июльским зноем кустов.

Все, что можно было съесть, — съедено бойцами еще на прошлой неделе. Во всей станице не осталось ничего мало-мальски съедобного. В пищу употреблена уже последняя кирзовая подошва, и люди в отряде пухнут с голодухи.

И угораздило же застрять в этой дыре! Если б не остановились здесь на ночлег да не запили, дорвавшись до здешних богатых запасов халявного первача, то валялись бы сейчас на крымских пляжах и пили просроченное пиво, наслаждаясь прелестями тамошних, как говорят, очень дешевых и весьма доступных малолетних проституток.

Э-эх… Тяжело вздыхая, комвзвода спускается в прорытую под плетнем траншею и пригнувшись пробирается к передовой.

На переднем крае сейчас затишье. Хохлы изредка постреливают, особенно по ночам, когда напьются, но лезть на рожон не спешат: знают, что у «краснопузых жратвы нэма», выжидают, когда те сами околеют.

Бойцы сидят в окопах мрачные, злые. Голые по пояс, черные от загара, с отросшими на заострившихся скулах бородами, кожа да кости. Смотрят на него недобро, исподлобья, провожают ненавидящими голодными взглядами.

А ведь он спас этих людей, вывел их из-под удара американо-украинцев там, на польской границе, после беспорядочного ночного бегства, собрал их вместе, дал им надежду на спасение. И вот они уже ненавидят его и готовы от отчаяния разорвать на куски и сожрать на месте со всеми потрохами.

Когда на другой день после вступления американцев в войну остатки лыжной бригады, оторвавшись наконец от преследовавших их всю ночь объединенных украинско-натовских миротворческих банд, вышли к станции Раздолбаевка, выяснилось, что штаб бригады еще накануне отбыл оттуда во главе с командующим, скрывшись в неизвестном направлении, и на полторы тысячи безоружных, смертельно напуганных алкашей нет ни одного командира, способного принять на себя командование войсками.

Чопик с друзьями, сообразив, что дело дрянь, собрал уже манатки и хотел пуститься в бега, но на общем совете бригады его, как отличившегося во вчерашней мясорубке краскома, единогласно избрали атаманом сводного лыжно-спортивного отряда, и мысль о бегстве пришлось оставить.

Наведя во вверенных ему частях некоторое подобие порядка, новоиспеченный атаман двинулся в направлении на юго-восток, стремясь выйти к Херсону до того, как мощные танковые клинья противника, обойдя их с флангов, сомкнутся где-то у Николаева, отрезав все пути за Днепр, в спасительные, надежно защищенные перекопскими укреплениями крымские степи.