Чтение онлайн

Когда в половине первого облаченные в надетые прямо поверх тюрбанов противогазы, пьяные в стельку, обкуренные до невменяемости талибы с криками «Какаху акбар!» ворвались на вал, их встретила лишь небольшая горстка новосимбирских медиков, успевших натянуть свои видавшие виды ватно-марлевые повязки, и человек пятнадцать из Серегиной пульроты, за неимением ничего лучшего обмотавших носы собственными, смоченными мочой, не первой свежести носками и портянками.

Силы были неравны. После короткого ожесточенного боя остатки психдивизии отошли под защиту Ишуньских укреплений. Здесь их ждал сам Стрептоцидов. Пьяный, злой и небритый, с синими мешками под пожелтевшими блестящими лихорадочным блеском глазами, в своем неизменном халате на голое тело, он выглядел жалким и растерянным.

— Какие на хрен резервы?! Какие?! — кричал он в ответ на вопрос явившихся к нему краскомов о подкреплениях. — Вы — все, что у меня есть! И больше ничего не будет, потому что никому ничего не на-до!..

— Ну дайте хоть бочку спирта и по две обоймы на человека! — не унимался Сергей. — Пока не поздно, перегруппируемся, соберемся с силами и выбьем талибов с Турецкого, к чертовой бабушке!..

— Оставьте ваши иллюзии! — почернев от ярости, заорал не своим, ставшим неестественно высоким и истеричным голосом главврач.

— Час назад звонили из штаба фронта: на Литовском разагитированные талибами крымские аборигены открыли фронт союзникам, федераты подходят к Джанкою; в Симферополе американский десант; в Керчи Кочергин пакует чемоданы. Все рушится! Слышите вы?! Все летит к чертям!..

Прооравшись, Стрептоцидов отвернулся и нетвердой походкой побрел к себе в блиндаж. Колесов со Степухиным оцепенели от неожиданности.

— Что же делать? — опомнившись, бросился следом за комдивом неприятно пораженный полученным известием Сергей. — Драться? Спасаться бегством?

— Не знаю! Делайте что хотите! — не оглядываясь, бросил комдив.

— У меня приказ стоять насмерть, пока не закончат эвакуацию Керчи, а там… Впрочем, мой вам совет — бегите, бегите, пока не поздно! Куда глаза глядят! Я вам разрешаю. Вам можно, а у меня приказ… приказ…

Он не договорил, не глядя ни на кого, спустился в блиндаж и плотно прикрыл за собой входную дверь.

— Что делать будем, брателло? — вопросительно поднял глаза на застывшего в раздумье Сергея Вован. — Дело-то дрянь!..

— Дело — дрянь! — подтвердил тот упавшим голосом. — Оборонять Ишунь нет смысла — через час-другой федераты с американцами встретятся у Джанкоя и отрежут нам путь отхода к Керчи. Стрептоцидов прав — нужно линять отсюда со страшной силой. Но без приказа… Гм… Нужно, пожалуй, взять у него бумагу с печатью на случай чего… Ты как?

— Давай! — кивнул головой комбат. — Пошли. А то…

Постучавшись в дверь, они осторожно протиснулись вовнутрь, тщательно вытерев ноги о брошенный у порога затертый до дыр резиновый коврик.

За столом, возле окна, уронив голову на заваленную окурками, объедками и бумагами столешницу, спиной к двери сидел без движения главврач. Руки его бессильно повисли вдоль тела; на полу под стулом пустой шприц на двадцать кубиков и россыпь пустых ампул из-под морфия.

Сергей бросился к комдиву, схватил холодную руку, пытаясь нащупать пульс.

— Прощай, кафедра, прощай, частная клиника на берегу моря! — резюмировал подошедший сзади Степухин. — Болван! Было бы из-за чего!

— Как глупо, как глупо!.. — прошептал замполит рассеянно, поднимая со стола смятую в комок телеграфную ленту, пробежал глазами: «Комдиву 1 срочно сов секр тчк Аборигены Чонгаре открыли фронт тчк Симферополе американцы тчк Обороняйте Джанкой последней возможности тчк Невыполнение приказа ответите лично двтч принудительным кодированием последующим торпедированием тчк командарм Кочергин».

— О! Семья! — Вован протянул Сереге лежавшую перед Стрептоцидовым мятую, заляпанную грязными пальцами фотографическую карточку.

На фоне раскинувшегося далеко до самого горизонта лазурного, залитого солнцем южного моря и высоких пальм приморского бульвара молодая красивая женщина в легком ситцевом платьице весело улыбалась, обнимая за плечи сидевших перед ней на маленьком складном стульчике прелестных сиамских близнецов в смешных платьицах и шортиках на помочах, с сладкой ватой в руках и большими яркими бантами в волосах.

По нижнему краю карточки красовалась выведенная аккуратным, с замысловатыми завитушками почерком надпись: «Дорогому папочке от Лелечки и Анечки. Ялта. 1991».

— Похоронить бы надо! — сказал Сергей, откладывая фотографию в сторону: — Человек все-таки…

— Похороним! — бросил студент, ловко шмоная по ящикам письменного стола в поисках чего-нибудь ценного. — А сами-то как?

Сняв с запястья комдива старенькую «Славу», он подался к выходу. — Ноги?!

— Есть штабной дирижабль. Но все на нем не поместимся, — подумав немного, сказал политрук, выходя на улицу. — Бросим жребий, вытяну я — летим мы с ребятами, ты — твои охламоны. Кто остается — идет на Джанкой, а там по обстоятельствам. Может, повезет — успеем в Керчь к последнему пароходу.

— Идет! — согласился комбат. — Дело говоришь, братан. Все по совести, по понятиям! Хитрая твоя башка! Люблю, за то что умный!..

Перед выстроившимися у дирижабля бойцами бросили жребий: тщательно размешав в холщовом мешочке бочонки от лото, вытянули по одному. Сергею достался двадцать первый номер, Вовану — двадцать второй.

— Перебор, — сокрушенно вздохнул Степухин и, стараясь сохранять беззаботное выражение лица, добавил, хлопая Серегу по плечу: — Лети, братан, как договаривались! Счастливого пути!

Колесов подал знак своим бойцам, и вокруг разложенной на земле бесформенной груды грязного тряпья и веревок закипела работа.

— Может, все-таки вместе? — осторожно поинтересовался у Вована, объявившего уже сбор своим приунывшим студентам. — Патронов нет, так хоть штыков поболе!..

— Чего там! — отмахнулся тот с делано ленивой ухмылкой. — Лети давай! Все не пробьемся, обнаружат и всей толпой порубают в мелкий винегрет!

— Помирать, так веема! — не унимался Сергей, с тревогой наблюдая за медленно, но неуклонно увеличивающейся в размерах, еще обвислой и от того зыбкой в боках громадой дирижабля. — Давай!

— А! Где наша не пропадала! — хмыкнул сибиряк, отхлебывая из походной трехлитровой фляги остатки технаря. — Мы ж с юрфака! Спиртику тока нам оставьте, скока сможете, а то, боюсь, не дойдем — жажда замучает! Солнце-то вишь как припекает, не скажешь, что август месяц!

Серега взглянул на повисший высоко в голубом безоблачном небе большой оплавленный зноем диск раскаленного добела крымского солнца, на хлопающий лениво мотающимися на ветру боками дирижабль, на штрафников, сбившихся в кучку поодаль от излишне серьезно хлопочущих у аэростата пулеметчиков, сказал тихо: