Чтение онлайн

Говорят: «Война. Всем тяжело. Трудности временны. Жестокость оправданна».

А когда бездарно проваливают наступление на Украине, без боя сдают японцам Приморье и пилят на металлолом всю стратегическую подлодочную авиацию?! Как это оправдать? А когда героев войны выкидывают на улицу за долги по квартплате? А когда трибуналы приговаривают к расстрелу за прогул в институте, за кражу пары дырявых презервативов или за окурок, брошенный мимо урны, — как оправдать?

И ведь это не единичные случаи. Таких примеров он знает великое множество. В чем-то все-таки этот безногий прав — не все так просто и спокойно в Датском королевстве. Он и сам испытал на себе всю тяжесть несправедливого, незаслуженного и унизительного наказания.

Не его ли год назад вышибли из института за трехмесячный прогул? А ведь он всего лишь был в глубоком запое, то есть исполнял свои непосредственные потомственного алкоголика и пролетария обязанности — пил водку и блевал в унитаз с утра до вечера.

Не его ли за плевок в лицо ректору, этому контрреволюционному недобитку-трезвеннику, упекли в СИЗО, объявили контрреволюционером и вредителем, осудили и отправили на фронт?

Не его ли обвинили в умышленной порче разбитого вражеским ПВО самолета и списали в пехоту?

Год уже мотается он по стране, живет впроголодь, рискуя жизнью, дерется за лозунги, озвученные СПХП, во имя светлых спиртолитических идей. И чего он добился?

Что он видел?

Всюду голод, нищета, произвол.

Отец, бывший активист общества трезвости, расстрелян ЧК как враг народа. Он отрекся от отца. Но прав ли он?..

Мать-старуха не получает спиртпайка, как жена врага народа. А брата не принимают в спиртсомол и не берут в Спиртармию, потому что не отрекся.

В чем-то, конечно, безногий прав. Но что касается СПХП и ее генеральной линии!..

Это он зря! Контрреволюционные речи. Генеральная линия партии верна! Цели и задачи ясны и понятны! И Губанов за народ, и народ полон решимости довести начатое до конца! Нет, толк должен быть! Иначе зачем все это? Зачем все эти страдания и лишения? Конечно, есть среди наших вождей демагоги и бездари! Но карьеристы и соглашатели? Нет, этого не может, не должно быть! Он не верит в это!

Сергей гнал от себя крамольные мысли. Ему хотелось верить в непогрешимость руководства республики, в его честность и принципиальную революционную самоотверженность.

Ближе к полуночи размышления его были прерваны появлением Вована Степухина, командира штрафного батальона студентов-медиков Новосимбирского университета. Ворвавшись в блиндаж с ватагой своих поддатых подчиненных, он принялся расставлять на столе бутылки с портвейном, резать ливер, открывать банки с трофейными кошачьими консервами; растормошил задремавшего было Сергея, заставил его подняться, усадил за стол…

С Вовкой Степухиным по кличке Второгодник они познакомились неделю назад на сборном пункте полка: в распоряжение Стрептоцидова был передан штрафбат студентов-медиков из Новосимбирска, осужденных за различные преступления, начиная от пьяного избиения профессуры до дезертирства с трудового фронта, где по мобилизации многие из них копали колхозную картошку. Веселый, жизнерадостный, вечно пьяный, Степухин понравился Колесову; они подружились и каждый вечер проводили в совместных попойках.

Выставляли в складчину закуску и выпивку. Вован приводил знакомых студенток из своего санвзвода, Санек бренчал на гитаре, Калян травил похабные анекдоты, Серый с Вованом играли с девчонками в шахматы на раздевание, в двадцать одно и в буру на спиртталоны.

— Ты чего такой мрачный?! — толкнул комбат присевшего за стол замполита. — Случилось что?

— Да вот я все думаю, зачем все это убийство вокруг? Зачем все страдания? Для чего человек вообще на свете живет? — ответил Колесов тихо, выпив залпом стакан вина. — Почему живет, это понятно — потому что, раз родился, делать нечего — живи! А вот для чего — это другой вопрос… Ты, Вован, как думаешь?

— Жить надо, чтобы жить! — весело парировал Степухин, разливая по стаканам новую партию дешевого бурдомоя. — Пить, жрать, девок мацать! Чего проще-то?!

— Жить, чтобы жить… — повторил за ним Серега рассеянно. — Так это тогда чем человек от скотины отличается? Может, жить, чтобы жить хорошо? Так опять же что такое хорошая жизнь? Деньги, власть, дачи, машины, ковры, телевизоры… Так ведь это мещанство ублюдочное. Разве ж для этого человек живет? Разве жрать от пуза, все иметь и ничего не делать и есть цель существования? Человек, конечно, стремится! Ясное дело! А все равно чего-то другого хочется! Чего за деньги не купишь! Чтоб для людей стараться, для народа там и все… Или не так? Или для чего? А, Вован? Что скажешь?

— Пей давай, демагог хренов! — Вован подвинул к нему стопку, подал кусок ливера. — Вон, Нинку к тебе привел. Она девка знаешь какая! Ух! Давно с тобой познакомиться хочет. Правда, Нинок?

Он повернулся к сидевшей рядом и громко хохотавшей пьяным дурацким смехом неопределенного возраста и довольно потасканной девице с длинными осветленными волосами, с сиреневыми мешками под густо накрашенными глазами.

— Да! — ответила она, вперив в Сергея нахальный взгляд. — А то только и слышно кругом: Сергей Колесов, товарищ Сергей, Серега… А что за Серега и не знает никто. Страсть как интересно!..

— Вот, корефан, тебе и ответ! — ухмыльнулся комбат. — Истина в вине, а смысл жизни в бабах. Верно я говорю, ребята?

Все загалдели наперебой, спеша высказать собственное мнение по данному вопросу.

— Все бабы — шлюхи и твари! — зло бросил Санек, перекрывая шум множества пьяных голосов. — Им в жизни не надо ничего. У них только деньги да тряпки на уме. Я теперь обжегся больше ни одной потакать не стану! Меня на бабки больше не раскрутишь! После войны стану в свое удовольствие жить! Хватит с меня! Саня, купи то… Саня, купи это… Саня, дай денег! А где Сане денег-то взять? Родить? Да пошли они все!..

— Не, братан, ты не прав! — горячо возразил Вован. — Без женщин — никак! Хошь не хошь, а раз-два в неделю стабильно встает. Ой, я уж через это дело скока всяких проблем имел. От сифона да трипака шесть раз лечился. И с женой развелся. Надоела орать: то ей не так, это не этак! Деньги отбирает, пить не пей, гулять не гуляй! Ты, говорит, алкаш, и знать тебя больше не желаю. Да и пошла ты на фиг, думаю, а кто теперь не алкаш? Нынче все алкаши!

Он остановился; хлопнув очередной стакан портвешку, окинул собравшихся испытующим, вызывающим на откровенность взглядом:

— Так ведь, братва?

— Я не алкоголик! — подал голос успевший уже изрядно поддать Калян. — Разве я пью? Это я так. Мы ведь просто сидим, нормально, тихомирно. Разве я много пью? Литра три-четыре в день, если на спирт перевести. Не, я алкоголиком никогда не буду!

— Ой, да чё такого-то?! — поддакнул ему какой-то пьяный в стельку студент, грязный, небритый, с подбитым глазом и железными зубами во рту. — Я уж от этого дела до революции сколько лечился. И гипнозом, и кодировался, и зашивался по-всякому. Из больницы выйду, бывало, недельку не попью и снова. Меня брат повезет сдавать, я в магазин отпрошусь, одеколона вместо хлеба куплю — и в палату. Не, все это ерунда, все эти кодировки! Это все бесполезно, если тока сам не захочешь, атак…