Всемирная спиртолитическая
Шрифт:
Дождавшись, когда ангел упорхнет в кухню, Чопик так же осторожно закрывает глаза… Резкая пульсирующая боль в голове и сухость во рту возвращают его к реалиям не райского, а вполне обыденного земного поствоскресного утра.
День работников наркологии, судя по всему, удался на славу.
— Ермаков! Ты встаешь или где? — властный ангельский голос заставляет его поморщиться. — Каша остынет — будешь холодную есть!
— Иду, Танечка! Иду, любимая! — со скрипом выдыхает из себя краскомспирт и делает робкую попытку подняться на постели.
Да, каша остынет! Надо вставать. Как она надоела, эта каша! Если бы не этот маленький казус в виде обязательной для ежедневного употребления манной каши по утрам, то у Танечки, пожалуй, и вовсе не было бы недостатков.
Она очень красива. Высокая, худощавая сорокапятилетняя крашеная блондинка с пережженными перекисью водорода, слегка жестковатыми кудряшками волос, чуть обвисшей кожей щек, на которых играет чахоточный неверный румянец, и с огромными голубыми, яркими и глубокими глазами.
Она скромна. Красит губы дешевой сиреневой помадой, курит дешевые сигареты «Антарктика», носит джинсы с белыми кроссовками и связанный своими руками голубой свитер с воротом-гольф и вытянутыми на локтях рукавами.
Она очень умна. У нее одиннадцать классов образования и курсы фельдшеров-лаборантов. Она знает основы органической химии, может самостоятельно производить забор крови и постановку микрореакции, делать анализ мочи и кала, микроскопию мазка.
Одним словом — сущий ангел!
Чопику она нравится. Он обожает смотреть на свое отражение в ее прекрасных голубых глазах, слушать ее чарующий, с легкой хрипотцой заразительный смех, любоваться ее игривой улыбкой, держать в своих ладонях ее суховатую, мозолистую руку.
У Танечки очень приличные родители. Оба с высшим образованием, оба врачи-наркологи высшей категории с двадцатипятилетним стажем и кучей ученых степеней. Оба трудятся в одном наркологическом диспансере и состоят в Обществе трезвости.
Они потомственные наркологи. И их родители, и родители их родителей — все и всегда были врачами-наркологами. И Танечка работает лаборантом в наркологическом диспансере, продолжая семейную традицию.
Там, в наркодиспансере, они и познакомились. Когда его, мертвецки пьяного, с разбитым в кровь лицом, разодранными до костей коленями и сломанной при падении с поезда рукой, привезли посреди ночи в наркодиспансер райцентра Ванюкино, никто не верил, что он выживет.
— В покойницкую! — коротко бросил полусонным санитарам осмотревший Чопика такой же полусонный дежурный врач. — И поставьте на ускоренную заморозку, чтоб не мучился…
— Мне бы спиртику, браток! — простонал ненадолго пришедший в себя краском санитару, катившему его в покойницкую на холодной железной каталке. — Да в реанимацию…
— Доктор сказал, в покойницкую, значит, в покойницкую! — жестко парировал тот, с ехидной ухмылкой пуская в лицо бедолаге вонючую струю табачного дыма.
И, сжалившись над обреченным, добавил сочувственно, сунув ему в рот обсосанный бычок: — На вот курни, бедолага! Да не дрейфь ты — мы тебя по-быстрому заморозим, без мучений.
Чопик только скрипнул зубами от отчаяния. Перспектива быть заживо замороженным в морговском морозильнике ему никак не светила!
Он зажмурился, жадно затягиваясь вонючей санитаровской махрой, представил, как лежит в темноте прямоугольного стального отсека и коченеет от холода…
— Это кто? — тихий взволнованный женский голос вернул Чопика к реальности бытия. — Куда его?
— Знамо дело, куда — в покойницкую! — равнодушно отвечал санитар. — Очень плох бомжик, не дотянет до утра. Доктор сказал, ентаксикация!
Ермаков повернулся на голос. Дорогу каталке преградила высокая худая как жердь женская фигура в белом больничном халате. Пара усталых, блестящих в полумраке больничного коридора теплым светом глаз смотрели на него с почти запредельной нежностью. Глаза! Ее прекрасные глаза! В них невозможно было не влюбиться с первого взгляда…
— А ты не вози! — сказала она, беря санитара за руку и кладя ему в карман халата несколько зеленых купюр. — Не вози! Одним жмуриком больше — одним меньше, кто ж его хватится?!
— А ну как хватятся? Что тогда? — недоверчиво покосился на странную просительницу порядком обескураженный служитель Эскулапа. — Вы, Татьяна Мамоновна, того-этого, не дурите!
— Спохватятся — скажи, ожил, падлюка, вскочил как ошпаренный да и убежал! — продолжала настаивать женщина в белом. — Юрк под лестницу, да через черный ход и убег! А я тебе спиртику налью, баночку трехлитровую! И морфина пару упаковок подкину, хочешь?!
— Ну, так-то вроде бы как и не положено, — замялся тот, не зная, на что решиться, — доктор узнает, уволит, к чертям, а у меня двое детей и жена — инвалид по зрению. Может, того-этого…
— Да-да, я понимаю! — поддержала ход его мыслей незнакомка. — Еще на вот возьми! — она протянула жадно заблестевшему глазами санитару снятые с руки золотые часики на кожаном розовом ремешке. — И браслет тоже! Он золотой, не позолоченный.
— Ладно! — сжалился наконец санитар, пряча в карман халата поданные девушкой вещи. Он помог Чопику подняться с каталки и встать на ноги. — Только забирайте прямо сейчас и сию же минуту увозите подальше, чтоб не видел никто.
И она забрала его. Увезла на такси к себе домой. Взяла отпуск за свой счет и сутками не отходила от его постели: делала спиртовые инъекции, ставила водочные капельницы и клизмы с одеколоном. Она вывела его из состояния алкогольной комы, поставила на ноги. Две недели кряду тряслась над ним, как над маленьким ребенком: мерила температуру, отсасывала сопли из носа, выносила утку, стирала грязные пеленки…
— Что ты с ним возишься?! Выкинь его на помойку, пусть мусоровоз на свалку свезет! — ворчали недовольно родители. — Развела тут санаторий для бомжей на дому, приличным людям плюнуть некуда!
— Вы не понимаете! — со слезами в голосе кричала она им. — Он хороший! Он очень хороший! Я знаю! Я чувствую! Он поправится, и вы сами увидите, какой он хороший!
— Да что ты чувствуешь?! — досадливо морщился отец. — Пинка ему под сраку и делов-то!
— Тоже мне, нашла хорошего! — поддакивала ему мать. — Хороший! Черт схерошил, да не позолотил! Совсем свихнулась со своей благотворительностью — готова всю рвань с улицы пригреть, что за девка?!.
Танечка не слушала их. Непонятно откуда появившееся чувство нежности к этому незнакомому ей большому, сильному красивому человеку, который попал в беду и нуждается в помощи, буквально переполняло ее большое, доброе сердце. Это чувство, наверное, спасло ему жизнь. Она выходила его, буквально вырвав из лап смерти и поставив на ноги всего за пару недель. Эта нежность, тихая, жаркая, по-детски наивная и бесхитростная, незаметно передалась и ему, смешавшись с теплившимся в глубине его души чувством благодарности к ее заботе о нем. Пробежавшая между ними искра зажгла пламя всепоглощающей, почти животной страсти, захватившей их без остатка, закружившей двух случайных знакомых в вихре пьяных от секса бессонных ночей.