Чтение онлайн

Единственное, к чему ей никак не удавалось его приучить, — это к труду. Работать после всего, что с ним случилось, Ермаков не хотел: интоксикация еще давала о себе знать, периодически проявляясь головными болями и жидким стулом, да и лето с его многочисленными соблазнами в виде пляжа, бочек с квасом на всех перекрестках и парка аттракционов было в разгаре, никак не располагая к участию в общественно полезном труде.

Несколько раз Танечка пыталась отправить краскома на работу. Предлагала через подругу устроить его кондуктором в маршрутку. Просила дедушку, халтурившего в ЧОПе на пенсии, определить находящегося на излечении ветерана боевых действий сторожем на стройку. Договаривалась через отца с завдиспансером, чтобы взяли ее ненаглядного хотя бы медбратом на полставки, но тщетно. Чопик то отшучивался, говоря, что это не его, то отказывался идти на собеседование, ссылаясь на плохое самочувствие.

Танечка нервничала, хмурилась, сердилась и надувала губки. Но поделать ничего не могла. Да, честно говоря, и не хотела. Большую часть времени мысли ее были заняты не работой, домашними хлопотами или Чопиковым трудоустройством, а исключительно только вопросом наиболее полного и глубокого удовлетворения низменных, первобытных инстинктов, которые пробуждало в ее измученном многолетним половым голодом женском организме общение с любимым «доминирующим альфа-самцом», как она ласково называла своего подопечного во время приступов нежности.

В диспансере и дома, в бассейне и в библиотеке, на велопрогулке и во время шопинга предавалась она сладким воспоминаниям об очередной бурно проведенной с любимым ночи или грезила мечтами о новых, еще более изощренных любовных удовольствиях.

Делала ли она анализ мочи и кала, писала ли втихаря в прозрачную хлорированную воду бассейна, читала ли новый любовный романчик, крутила ли педали, ерзая промежностью на жестком велосипедном седле, приглядывала ли себе новое кожаное белье в интим-магазине — всюду мерещилось ей мужественное скуластое лицо, грезились жаркие поцелуи и стальные объятия крепких мужских натруженных рук, слышался властный, с хрипотцой, прокуренный ермаковский баритон.

И вечерами, сидя рядом с ним на скамеечке в городском парке на берегу вяло перебирающей свои мутные волны полусонной от жары Ванючанки, под старыми, серыми от пыли столетними липами, она думала только о нем и о том, как бы еще разнообразить их и без того разнообразные горизонтально-плоскостные отношения.

О чем думал Чопик, сидя каждый вечер перед сном на скамеечке под липами, меланхолично глядя по сторонам рассеянным взглядом и лениво пожевывая антиникотиновые леденцы? Танечка думала, что о ней. На самом деле он думал о пиве. О холодном, крепком, душистом черном чешском пиве, которое он так любил попить в мирном своем довоенном прошлом, закусывая его копченым кальмаром или вяленым ершиком.

Дома и в бассейне, в библиотеке и на велопрогулке, в магазине и даже во время секса предавался он сладким воспоминаниям о тех временах, когда, будучи свободным от любовных обязательств человеком, мог позволить себе пить пиво в любых количествах, в самых невероятных местах, по поводу и без повода, или грезил о будущих, еще более невероятных попойках.

Чистил ли он зубы, писал ли втихаря в прозрачную хлорированную воду бассейна, читал ли новый любовный романчик, крутил ли педали, ерзая промежностью на жестком велосипедном седле, приглядывал ли новое кожаное белье для подруги в интим-магазине — всюду мерещились ему выставленные на стол плотными рядами полные до краев душистой влагой пивные кружки, грезились утоляющие нестерпимую обжигающую горло жажду большие жадные глотки, слышался таинственный шепот бесконечного множества лопающихся пенных пузырьков…

И в этот вечер все его мысли были о пиве. Измученный только что начавшей ослабевать жарой Чопик всецело был поглощен своими по-детски наивными мечтаниями…

— Что ты думаешь насчет МЖМ? — спросила Танечка, томно глядя куда-то вдаль, поверх деревьев на той стороне реки. — Не хочешь? Мы уже все перепробовали, а МЖМ сейчас в моде!

— Что? — переспросил не разобравший сразу ее вопроса краском. — Ты о чем?

— Что ты думаешь насчет МЖМ? — повторила она, ласково глядя ему в глаза и с улыбкой перебирая пальцами черно-белые жесткие завитки его аккуратно подстриженной окладистой бороды. — Хочешь попробовать?

— Это с чего бы вдруг? — встрепенулся Ермаков. — Втроем? С кем? Откуда такие фантазии?

— Ну, так! — продолжала она мечтательно, словно не замечая его недовольства. — У нас в диспансере один практикант-бишечка есть, давно ко мне клинья подбивает, чтоб я его отстрапонила. Вот я и подумала, почему бы и нет! И мы с тобой новенькое попробуем, и парню в удовольствие. Если его мужик поимеет, ему, наверное, приятнее будет, чем пластиковым членом на пристежках! Как полагаешь?

— Ты, Таня, ври-ври, да не завирайся! — зло зашипел ей в самое лицо вскочивший со скамейки краскомспирт. — Чтоб я с мужиком? Ты совсем рехнулась мне такое предлагать?!

Вид его был настолько неподдельно грозен, что Танечку передернуло.

— Не сердись, дорогой, — парировала она, беря друга за руку и насильно усаживая назад на скамью. — Я просто спросила! Что такого? Это теперь в тренде! И вообще мне не совсем понятно твое предвзятое отношение к секс-меньшинствам. Эта твоя гомофобия — это просто какой-то каменный век подсознания! А ведь среди них очень много талантливых и преуспевающих людей: артистов, музыкантов, ученых, бизнесменов, президентов, в конце концов!

— И медиков… — буркнул Чопик.

— Что? — переспросила подруга, не расслышав его бурчания. — Да, и медиков тоже! Между прочим, и с мировыми именами. Ты будешь отрицать? Ты не согласен?

— Согласен! — кивнул бойфренд, мрачно насупившись. — Но я, если честно, к ним с осторожностью. Думаю, при определенных условиях они, несомненно, могут принести пользу нашему революционному делу. Потому что в деле революции, конечно, главное не ориентация, а революционная сознательность. Не уверен, что у педерастов с сознательностью все в полном ажуре, но ее ведь, если что, и подрихтовать можно! Да и заградотряды никто не отменял.

— О чем ты, милый? — подняла на него Танечка непонимающий взгляд. — Какая сознательность, какие заградотряды?

— Обычные заградотряды, заградительные, — парировал милый, словно не замечая ее удивления. И продолжил с проснувшимся внезапно энтузиазмом: — А это неплохая идея! Ты знаешь, да! Это интересная тема! Сколько у нас по стране голубых? Миллион? Два? Пять миллионов? А если с Украиной вместе?! А сколько среди них больных СПИДом? Процентов десять?

Он вопросительно уставился на подругу и не мигая смотрел на нее в упор, ожидая ответа.

— Ну, может, около того, — отвечала она растерянно.

— Вот! — кивнул Чопик энергично. — Свозим их в специальные лагеря для прохождения КМБ и политграмоты, вынуждаем вступать в половые сношения друг с другом без применения средств контрацепции, особенно с теми, кто болен СПИДом. Одновременно спаиваем и подсаживаем на наркоту тех из них, кто еще не спился и не сторчался. Мало того — поим их усиливающими половое влечение препаратами. И через полгода получаем огромную массу больных СПИДом гомосеков, да не просто гомосеков, а наркоманов и алкоголиков, знакомых с азами военного дела. Понимаешь?