Чтение онлайн

Что-то тяжелое, муторное шевельнулось под сердцем. Политрук хотел отвернуться, но безногий уже заметил его, поймав на себе заинтересованный взгляд, и заторопился, зашамкал, глупо улыбаясь беззубым ртом. — Товарищ красный командир! Подайте геройски пострадавшему борцу с гидрой мировой спиртмонополии! Пожалейте инвалида войны, не дайте загнуться без допинга!..

Серый подошел к попрошайке, порывшись в карманах, сунул ему последнюю сотенную, спросил сочувственно:

— Не стыдно вам тут сидеть, товарищ? Унижаете свое революционное достоинство, просите милостыню, как не знаю кто, позорите высокое спиртармейское звание.

— А жить-то на что? — отвечал калека спокойно, пряча сотенную за пазуху. — Не с голоду ж помирать, как, по-вашему?

— Но ведь вы герой войны, орденоносец, у вас, как у инвалида, пострадавшего за народное счастье, наверняка большая пенсия. Вам должно хватать и на спирт, и на пиво, и на закуску.

— Да нету у меня никакой пенсии! — безногий небрежно махнул рукой. — Папироской не угостите, товарищ?.. Документы все в подлодке сгорели, когда нас над Киевом хохлы сбили, а без документов в собесе пенсию не назначают. Почем, говорят, мы знаем, что ты не проходимец какой, и вообще скоро, может, власть переменится, так ты, мол, сразу из героев в особо опасные преступники попадешь…

— А вы бы в военкомат сходили, в райкомспирт, в часть свою, где служили, написали, чтобы вам все бумаги выправили! — присаживаясь рядом на ступеньки, Колесов протянул собеседнику раскрытую пачку «Бредомора».

— Да ходил везде! И писал тоже, — сморщился тот, жадно затягиваясь едким вонючим дымом, — так ведь полка нашего давно нет — в прошлом годе еще все подлодки на металл порезали и китайцам продали. А в райкомспирте секретарь сказал: «Мы вас на войну не посылали, а откуда у вас ордена — это еще выяснить нужно. Может, вы их на базаре купили или украли. Не до тебя, говорят, война! Судьбы человечества решаются, а ты тут со своей пенсией!..»

— А живете-то вы где? — осторожно поинтересовался политрук. — Дом у вас есть, семья? Неужели же вам и помочь некому?

— Ак, а че? — слабо улыбнулся безногий. — Жена с детьми бросила. Нашла себе молодого, здорового, непьющего. Из квартиры выгнали за долги. Судебный пристав пришел с милицией и выставил на улицу, хоть бы хрен! На работу не берут без ноги, а воровать не могу — не приучен. Вот и сижу тут с утра до вечера. Противно, конечно, браток, аж тошнит порой, но на пиво с воблой хватает! А что делать-то больше? Нечего!

— А дальше-то как? — недоумевал собеседник вполне искренне. — Как жить-то будете?

— Как, как? Не знаю как! Сейчас-то еще все куда ни шло. И в подвале жить можно! А скоро вот вас, засранцев, отсюда федераты попрут, тогда и нам крантец! Думаешь, я один такой? Да нас тут полно таких, и у всех одна история. Ох и достанется нам! Помотаем соплей! Всех в ЛТП определят для опытов!

— Не боись, браток! — дрогнувшим от волнения голосом заверил безногого Колесов. — Мы врагу Крыма не отдадим, до вас федератов не допустим! Что сможем — все сделаем! И победа, она все равно за нами останется! Наше дело — правое. За нами — все алкоголики земного шара. С нами ленинский ЦК и Совет рабочее-крестьянской опохмелки. И Губанов, он тоже за народ! Скоро, погоди-ка, соберемся с новыми силами и погоним злодеев до самого Парижу! Вот тогда и пенсия тебе будет, и всеобщее уважение, и спирта хоть залейся, без всяких карточек! Это я тебе как летчик летчику говорю!

Он по-дружески похлопал калеку по плечу; отдал ему пачку «Бредомора», сунул в руку пару неиспользованных талонов на водку:

— Держи, товарищ! Мне на Перекопе спирта и так дадут, а тебе какое-никакое подкрепление для организма.

Инвалид бережно взял талоны, спрятал за пазуху. Сказал, понизив голос, глядя Сереге в лицо заблестевшими каким-то странным лихорадочным блеском глазами:

— Спасибо, братишка, на добром слове! Ты, я вижу, человек хороший; послушай, что тебе скажу! Ни хрена у вас не получится! Никого вы не победите! Никакого всемирного кирогаза не сделаете! Потому что Губанову со товарищи до народа дела нет. Их в Соврабкресте народ волнует — как баба онаниста. И ни черта они для народа не хотят и не сделают. Они думали на нашем горбу в рай въехать, кресла да портфели поиметь по-легкому. А как увидали теперь, какая силища со всех сторон навалилась на них, так и засуетились, забегали. Нас под танк кидают, чтобы шкуру свою спасти. Им Всемирная революция даром не нать! Вся их СПХП — полное фуфло. Они своего дерьма не стоят. Одно слово — оппортунисты!

Даже если мы победим да власть для них добудем кровью своей, то и тогда, братишка, лучше жить не станем! Потому у них только о себе душа болит, а нам они мозги пудрят своей демагогией! Так что беги отсюда, корешок, беги, пока время есть, не суйся в это дело, чтобы потом жалеть не пришлось!

Нету с нами Ильича, чтобы повел за собой к победе, — не родился еще! Это я тебе как бывший член партии говорю. Не пришло еще время! Не подросли еще наши вожди, а эти — тьфу, пшик, видимость одна. Пропадем с ними ни за грош, и себя погубим и страну. Других искать надо, слышишь, браток, других!..

Сергей в страхе отшатнулся от жарко, тяжело дышавшего ему в лицо густым перегаром инвалида.

— Что вы говорите, товарищ? Вы с ума сошли! Вы бредите! Как вы можете! — закричал он срывающимся голосом. — Отстаньте от меня. Это ужас какой-то!..

Он рванулся прочь, скатившись с крыльца, бросился к остановке.

— Слышь, браток, я тебе правду говорю! — кричал вслед безногий, размахивая костылем. — Не будет нам от них толку, одно убийство! Вот помяни мое слово!..

Не слушая его, политрук вскочил в подошедший как раз вовремя обшарпанный троллейбус, показал кондуктору свою красноармейскую книжку, отвернулся от дверей к окну.

Мрачнее ночи доехал до Спиртснаба. Выбив цистерну технаря, отправился с ней назад на Перекоп, в расположение полка.

Весь вечер пребывал он в расстроенных чувствах. Лежа на деревянных нарах в своем блиндаже, снова и снова переживал тяжелое впечатление от встречи с одноногим попрошайкой. Слова нищего не выходили у него из головы. Несмотря на всю дикость, всю чудовищность, было в них что-то, что не давало ему покоя, мучило, затрагивая какие-то потаенные струны его чувствительной ко всякому горю и убожеству, по детски ронимой души.

Санек тренькал на гитаре надоевший всем «Хлоп-стоп», Жирабас корчился в углу на горшке, пыжился и кряхтел, краснея и покрываясь потом от напряжения; Калян подшивал развалившиеся валенки, потягивая технарь. Сергей не замечал никого.

Отвернувшись к стенке, он перебирал в голове невеселые свои мысли, пробужденные к жизни сегодняшним странным разговором.

Что он там говорил о Губанове со товарищи, о креслах и портфелях?

Что имел в виду, когда сказал, что не пришло еще время и не подросли вожди? А про Ильича что нес? На кого намекал? Странно. Конечно, отчаялся человек, разуверился во всем. Да и есть ведь от чего: ни дома, ни семьи, ни работы, ни здоровья, ни пенсии. Но в чем-то он все-таки прав.

Сколько уже видел он таких несчастных обездоленных, брошенных на произвол судьбы? Сотни, тысячи, десятки тысяч…

И они никому не нужны. А другие, те, кто еще жив и здоров, у кого и дом, и работа, и все про все? Им-то чем лучше? Спирт по карточкам. Жрать нечего. Коммунальные платежи растут. Школы закрыты. Люди замерзают в холодных квартирах, сидят без газа и электричества, боятся выйти на улицу после шести вечера. А рядом в ресторанах гуляют бандиты и спиртманы, ломбарды ломятся от золота и проститутки ходят в норковых шубах. Секретари спирткомов и предчека ездят на пермашах и жрут спецпайки. Кормят людей обещаниями и ничего не делают, чтобы хоть как-то облегчить жизнь простых трудоголиков.