Чтение онлайн

Счастлив оттого, что не принадлежу ни к тем, кто наверху брюхо свое бездонное набивает, ни к тем, кто внизу крохи с барского стола подбирает, ни к тем, кто посередке хозяевам пить-есть подает да песней с пляскою развлекает.

Счастлив оттого, что через розовые очки на мир не смотрю, как вот ты, например, не замечая, что не живу вовсе, а в тюрьме сижу, срок отбываю. Только тюрьма та особенная, без замков железных, без решеток на окнах. Особенная тюрьма, виртуальная. Кто в ней сидит — никогда не догадается! Будет всю жизнь дерьмо жрать и нахваливать: «Ах как вкусно, ваше высокородие, нельзя ли добавочки?!»

Счастлив оттого, что живу по совести, себя не жалею и другим спуску не даю, не вру никому, с себя самого начиная, против несправедливости борюсь, которую всем сердцем ненавижу и презираю, трусами на рынке не торгую и в конторе штаны не просиживаю, над поэтишками разными слез педрильных не лью.

Счастлив оттого, что, по-вашему бедный и обездоленный, сирый такой весь и убогий, живу как царь и Бог, себе на уме живу, всем честным людям на пользу и себе на славу. Бедно живу, но гордо, трудно, но небессмысленно, радуясь, что я весь вот такой особенный и на вас непохожий. И помру если даже, то так же, как живу, — без соплей, без слез, без сожаления. Может, даже тяжело помру, некрасиво, бессмысленно и глупо, по-вашему, но честно!

А по-другому потому что честному человеку теперь нельзя. Ведь ты оглянись кругом! Ни жить по-старому, как жили до сих пор, нельзя стало, ни переиграть ничего невозможно! Остается всякому честному человеку только честно исполнить свой долг перед самим собой, перед народом и революцией, если потребуется, умерев безропотно.

И это тоже счастье по нынешним-то временам — умереть честно за то, во что веришь, и не обделаться! А кто смерти своей не боится, кто от опасности по углам да норам не прячется, кто знает, ради чего живет и умереть готов, если станется, тот воистину счастливый человек! Так что, как ни крути, а я со всех сторон счастливый! И если я тебя не убедил, то это не оттого, что я неправ, а потому, что мы с тобой счастье по-разному понимаем — кто зачем живет.

И не мы ваше мещанское счастье разрушаем, вы сами его рушите! Своим мещанским же ко всему равнодушием, своей самодовольной глупостью, наплевательским отношением ко всему для вас непонятному, неприятному, некомфортному.

Это вам на себя обижаться нужно! Потому что это вы наплевали на страну и на людей, это вы не ходили на выборы, это вы не мерзли на митингах и демонстрациях, вы, а не мы дрожали, сидя в своих мещанских норах, когда людей убивали средь бела дня на улицах и молились Богу, чтобы убийцы и бандиты не пришли в ваш дом. Это вы, а не мы подавали нищим гроши и жертвовали на храмы, забитые ненужным Богу золотом, когда голодные беспризорные дети рылись в помойках в поисках еды и дохли в подвалах, нанюхавшись клея и растворителя.

Это вы молчали, когда вводили сухой закон, вы смеялись над бабушками, умиравшими от сердечных приступов в очередях за водкой, вы жрали телевизионное пойло а-ля «алкаши сами виноваты в том, что у них печень разваливается».

Вы соглашались со всем, что вам предлагали сверху. Вы соглашались покупать своим детям школьные учебники и платить за лечение своих зубов. Вы соглашались жить в ипотечных долгах и работать без выходных, лишь бы не потерять то, что вы называете маленьким мещанским счастьем: квартиру в щитовом домике с кредитом до смерти, паршивенькую машинешку с неподъемной страховкой, место в бесконечной очереди в детский сад на другом конце города для ваших детей и все в таком же духе.

Теперь вы плачете, утираете розовые сопли, жалуетесь на жизнь и ищете виноватых среди тех, кто все эти годы делал все, чтобы спасти вас из этого вашего мещанского рабства. О чем вы жалеете? О том, что вам дали шанс перестать быть рабами?

Да вы радоваться должны! Радоваться и благодарить тех, кто всегда был вашей больной совестью, кто раскрывал вам глаза на все ужасы, зверства и несправедливости, творимые вокруг вас с вашего молчаливого согласия, кто жизни свои не щадит ради вашей свободы, ради счастья ваших детей, чтоб хоть им-то подарить все радости культурного пития, чтоб хоть они пожили по-человечески.

И вообще, давай уже закончим про политику?! — Почувствовав, что его гневный монолог несколько затягивается, Чопик попытался переменить направление беседы: — А то раздружимся в пух и прах, к чертям собачьим! Ты смотрела уже ходила, какие велосипеды хочешь для нас купить в «Веломире»?

— Отвали! — резче прежнего оборвала Танечка. — В гробу ты видал эти велосипеды! Тебе они даром не нужны! Не притворяйся ты, ради Христа!

Соскочив с кровати, она пересела в кресло и, укутавшись в плед, уставилась в экран телевизора.

— Таня! — метнулся было краском к ставшей мрачнее тучи подруге. — Перестань уже! Все же нормально было! Зачем снова начинаешь-то?!

— Да пошел ты! — Свист пролетающего мимо пульта дистанционного управления заставил его инстинктивно пригнуться и втянуть голову в плечи. — Надоело твое вранье! Мужик сказал, мужик сделал — это не про тебя!

Не дав ему приблизиться к себе на расстояние вытянутой руки, она резко соскочила с кресла и выпорхнула в коридор.

— Ты все уже сказал, что хотел! Я тебя услышала! Вали к своей братве, к своему быдлу, вали куда хочешь! Задолбал, алкоголик несчастный!

Дождавшись, когда хлопнет закрываемая с силой дверь, Ермаков с облегчением выдохнул и вернулся к кровати. Лег на постель, накрывшись одеялом и вытащив из-за тумбочки початую пивную бутылку, с жадностью приник губами к горлышку, делая частые большие глотки. Допив, закатил бутылку под кровать и, заложив руки за голову, зажмурился от удовольствия.

Часы за стенкой в родительской спальне пробили полночь, сон не шел. Он вспомнил свои слова о счастье и особенно остро ощутил себя не вполне счастливым человеком. Осознание неполноты своего счастья пришло внезапно и с силой ударило в левую сторону груди, растеклось по ней чувством неизбывной, ничем не сдерживаемой тоски.

Следом пришло четкое понимание того, что с ним не так, куда ушло это самое счастье и что нужно делать, чтобы его вернуть. Проникнутый насквозь этим пониманием, он поднялся с постели и решительно открыл дверцу платяного шкафа, спеша собрать вещи до того, как обострившаяся в одночасье депрессия полностью поглотит его сознание, парализовав волю к сопротивлению и способность действовать.

***

Тихо скрипнула дверь. Сухо щелкнул выключатель. Гостиная озарилась ярким электрическим светом. Держась одной рукой за открытый ящик комода, другой поспешно рассовывая по карманам денежные купюры, извлеченные из только что выпотрошенного и брошенного на пол бумажного конверта, Чопик обернулся на звук раздавшихся у него за спиной торопливых легких шагов.

— Таня? — прошептал он взволнованно, глядя на вошедшую в комнату подругу. Она была в ночной рубашке и босяком. По обвисшим, покрытым нездоровым блуждающим румянцем щекам текли крупные слезы. — Таня! Ты только не волнуйся, я все объясню. Я на пиво…

Она не слушала. Подступив к нему, нагнулась, быстро поднимая с пола конверт. Сказала, глотая слезы переполнявшей ее обиды:

— Зачем? Зачем?

Он смотрел на нее не моргая и молчал.

— Для чего это? — она с рыданиями подступила к Чопику, тыча ему в лицо поднятым с пола мятым розовым в алых розочках конвертом. — Для кого я копила эти деньги? Для кого я старалась?!