Чтение онлайн

Когда он приехал домой в Шерман Оукс, дочь уже была там — заплаканная и крайне взвинченная: Ельникова успела повидаться с ней в кампусе и, судя по всему, попыталась объясниться. С порога Юна встретила его вопросом:

— Можно попросить твоего адвоката подсказать, какие документы нужны, чтобы вынести судебный приказ о неприближении?

— Кому? Еремееву? — оторопел Петров, не веря своим ушам.

— Да плевать я хотела на Еремеева с его дурацкой любовью. Этот чудик и сам от меня скоро отстанет, увидишь. Речь о Ельниковой.

— Доченька… ты уверена? Что тебе так будет спокойнее?

— Уверена, папа. Я всё обдумала.

Петров, пройдя в дом, снял тёмные очки. Юна ахнула:

— Погоди — а что это у тебя с лицом?

— Да бывшая по морде съездила.

— Вот же скверная баба! А ко мне заявилась с новой ролью — мы теперь разыгрываем любящую мамулю. Нашла меня по расписанию, чуть не на коленях приползла… гадость. При этом у меня на руках многочисленные доказательства её ненависти ко мне. Простыни переписки, множество свидетелей сразу с нескольких факультетов. У неё же нет ни единого, ни вот одного-единственного доказательства, что она не врёт… Она мне тут заявила, что это был лишь спектакль, и она меня посылала только потому, что ей было больно, и она меня якобы любила, просто «боялась сердцем предать потерянную дочь». Тьфу… Ты сам-то веришь в этот бред?

— Не знаю, — хмуро сказал Петров. — Я ещё не решил.

— Папа, ты же учёный. Разве можно верить без доказательств?

— Чувства, Юна. Чувства реальны, и они могут служить доказательством. Я ещё не знаю, что по этому поводу чувствую. Но пока меня чувства не подводили, если ты заметила.

— Заметила только, что они тебя не подводили, когда дело касалось меня. А когда твоей… пассии, бывшей жёнушки твоей — ты сам признавал, что влюбиться в эту сволочь и жениться было ошибкой.

— Юна! Да, было. Но результат этого брака сейчас стоит передо мной. Я не собираюсь признавать свою дочь, свою самую большую любовь ошибкой. Значит, от этого дурацкого брака всё же был какой-то толк.

— Не для меня! Папа, она обвинила меня чёрт знает в чём, вынесла дело на обсуждение этической комиссии вуза. Моё имя полоскали все, кому не лень. Обо мне такое писали — да ты почитай в интернете! Меня же с работы попросили!

— Читать это дерьмо не стану. Но знаю, доча, — мрачно признал Петров. — Ладно, решили. Если тебе в самом деле так будет легче — попробуем добиться предписания. Но хочу тебя предупредить, что, имея в виду беспрецедентность ситуации, судья может на это не пойти из жалости к матери, потерявшей единственное дитя.

— Судья изменит своё мнение, ознакомившись с моими документиками. Отдам их в контору переводов. Надеюсь, тебе её не жалко? — возмущённо спросила Юна, увидев, с каким выражением отец смотрит на нее.

— Дело не в этом, доченька. А в том, что ведь со мной у тебя было то же самое. Конфликты и неприятие с моей стороны. И мне ты поверила. Что мне просто больно было видеть живую и здоровую ровесницу пропавшей дочери, и…

— Папа, через три месяца конфликтов мы с тобой откровенно поговорили и всё выяснили. А здесь человек восемь лет меня унижал. Восемь!

— Начнём с того, что всеми этими разборками и грязными лживыми обвинениями она унизила только себя саму. Во-вторых — важны не сроки. Хоть три месяца, хоть тридцать три года — важны чувства. Я могу допустить, что она чувствовала то же, что и я.

— Допустим. Но что-то я не припомню, чтобы ты мне выкатил обвинения в sexual harassment, когда я начала тебе на шею вешаться! Ей было так трудно вести себя честно? Ничего, пусть учится на старости лет. В миле от меня.

— Хорошо, моё родное. Готовь документы, я позвоню адвокату. Но хочу ещё раз напоследок тебе сказать, что она может говорить правду. Исключать этого нельзя.

— Да с чего ты взял?!

— Юна, я видел, как она вынашивала тебя девять месяцев. Я видел, собственными глазами видел, как она тебя рожала. Она думала только о тебе. Умоляла меня перед родами, чтобы, если что-то пойдёт не так и придётся делать выбор, любой ценой спасали ребёнка, а не её. Она даже оставила соответствующие документы, заверила свою волю у нотариуса, потому что знала, что я… — Петров виновато вздохнул, — случись что — я бы однозначно сделал выбор в пользу жизни жены. Ты была самым важным и дорогим в её жизни. Я это помню.

— Возможно. Пока окситоцин и гормоны по мозгам шарахали. А потом она быстро переориентировалась.

— Юночка… я помню, как она всю тебя зацеловывала, от макушки до пяточек; смеялась и плакала от счастья.

— Хорошо, — Юна не сдавалась. — Но подумай: пусть даже она любила свою дочь, любила искренне. Так ведь меня-то, меня, Юну, узнав как человека, она не полюбила, папа! Ну не понравилась я ей, она мне сама сто раз сказала, что более отвратительного человека в жизни не встречала. Теперь-то конечно, она старая, а я единственная дочь, «стакан воды», который, так сказать, наполовину то ли пуст, то ли полон… Она и на такую согласна. Но ты себе не представляешь, что это будут за круглосуточные унижения, стоит мне только её к себе подпустить! Это же привести беду в дом! Гнилой она человек, нельзя с ней рядом… Не говоря уже о том, что мне сама мысль о прикосновениях к ней противна. Меня вот тошнит натурально, прямо вырвет.

— Согласен, — тяжело вздохнул Петров. — Согласен полностью. Мне жаль, что тебе приходится через такое проходить.

— То, что сейчас, — это ерунда, папа. Лучше пожалей за то, через что она меня протащила за эти восемь лет. И это был мой любимый педагог — подумать только, как я была слепа!

— Ну хватит, — перебил Петров. — Я всё понял. Будь по-твоему. Мерзко слушать, в каком дерьмище она тебя извозила. Родную дочь. Единственную и долгожданную. Ну можно же было, раз уж так больно, просто вести себя достойно, объяснить девочке… та дорога, которую она выбрала, ей чести не делает. Что бы она там ни испытывала.

— Вот именно! Я, конечно, тоже слишком давила, это как-то помимо меня происходило, что-то толкало меня к ней. Но, не знаю, неужели нельзя было вести себя честнее и порядочнее? Правду, да скажи ты правду — что дочь у тебя была, что дочь пропала! Ведь я сто раз её умоляла — расскажите, что у вас произошло, я же чувствую, что что-то было; всё пойму, поддержу, помогу, чем смогу! Да, я не могла от неё оторваться, требовала внимания, как маленькая…

— Ребёнок ты мой, — обнял её Петров.

— Вот прямо-таки физически меня тянуло к ней, представляешь… фу, теперь даже вспоминать гадко. Но тогда… это было всё, что мне нужно. Я иногда даже стояла под дверью аудитории, где она лекцию читала, чтобы просто голос её лишний раз услышать! Конфеты ей в карманы пальто подкладывала, прокрадываясь на ее кафедру к вешалке! Это были родственные чувства, я её вспомнила, узнала, моё тело её узнало, понимаешь! И она вот так, вот так это повернула! Ничего, она — в этическую комиссию, а я — в суд! Этому я у неё научилась! И что это ты её вдруг выгораживать начал?

У отца вырвалось:

— Я… это я тебя приговорил. Сказал ему, что ты «волшебная»…

— Папа… мы не можем уберечься от всех психопатов, которые нас окружают. Мы не знаем, какое слово и как на них подействует. Слово, молчание, выражение лица, одежда…

Петров рухнул на диван, отвернулся и, перебирая ногами, как от физической боли, заплакал:

— Я не доживу до конца процесса. Марина, мне так плохо, я не доживу. Я винил жену… Тюкал её постоянно, пока она не развелась и не уехала. А оказывается, виноват-то во всём был я. Я один! Блядская жизнь. Ну скажи мне — почему я не сдох? И где мой третий инфаркт — почему я не могу умереть прямо сейчас, это что, так сложно?