Чтение онлайн

Он стиснул голову дочери руками и пристально посмотрел в её глаза.

— При солнечном свете так хорошо видно твой светло-карий сектор, когда зрачки маленькие. Как я люблю твои глазки. И как рад, что успел тебе сказать, как сильно люблю тебя, что ты самое главное в моей жизни, самое лучшее, что у меня получилось. Я мечтал хотя бы об этом. Мне не так страшно умирать теперь.

— Нет уж! Бойся умереть, папа. Такого я тебе точно не прощу. Ты обязан любить меня ещё несколько десятилетий, пока я сама не состарюсь.

— Моя любовь никуда не денется, как бы далеко я от тебя ни находился, даже если на том свете… дурашка ты. Всё-таки… не перестаю думать о травме, которую ты пережила в год, и какой она должна была нанести ущерб, какой отпечаток она оставила, — Петров скривил лицо, потирая виски. — Воображение рисует отвратительные картины, которые, скорее всего, были правдой. Тебя у меня забрали — сколько же ты должна была плакать, тоскуя по моим рукам и моей любви. Мы же год практически не расставались. Ты рассчитывала только на меня; я тебя купал, переодевал, кормил, укладывал. У нас с тобой был свой язык, ты тянула ко мне ручки, улыбалась и сияла от счастья при виде меня. Наверняка ты искала, ждала, звала меня. Недоумевала, куда я подевался, злилась, что я тебя бросил, отдал чужим людям. Какой же страх, какое отчаяние ты должна была испытать. Как ты с ним справлялась, маленькая девочка, в одиночестве, среди негодных людей, которых и людьми-то не назовёшь? Эти мысли просто разрывают мне сердце. Собственно, разорвали уже дважды.

Петров сел в кресло и снова заплакал, закрыв лицо руками. Он старался плакать тише и незаметнее, старался поскорее успокоиться, чтобы не пугать дочь; но было видно, что это ему не удаётся. Юна опустилась на землю у его ног и залилась слезами.

— За что, господи? — повторяла она. — Господи, ну за что, почему?!

— Ладно, перестань причитать, — отец шутливо толкнул её ногой. — Что это за скульптурная группа скорби, ну-ка вставай. Интересно, что соседи скажут на эти представления. Нас ведь не видно, слышно только завывания. Дай мне тоже платок. Чёрт, я у тебя, пожалуй, всю упаковку заберу. У тебя же есть ещё в рюкзаке?

Юна протянула ему яркую жизнерадостную упаковку «for your happy tears» и понуро сказала:

— Мать всегда ругалась, что я с детства её «почему-то» ненавидела. Говорила: ты так и не полюбила меня, не смогла ко мне привязаться, другие дети вон как любят родителей… Возможно, первичной была именно моя нелюбовь, а не её дурное со мной обращение. Я действительно помню, что никогда не любила её; и теперь понимаю, почему. Ты не мог бы рассказать мне об обстоятельствах… пропажи?

— Не мог бы, Юна, — твёрдо отказал Петров, вставая с кресла. — Ты пропала во дворике детской поликлиники, где твоя мать отвлеклась на какую-то минуту. Дворик маленький, и в те минуты был безлюдный, как назло. Это сейчас везде камеры стоят, а тогда… Ясно, что похищение было спланировано, за вами следили. Я работал, в декрете была уже она… ненавижу её и надеюсь, что она сдохла. Знать о ней ничего не желаю. Это самое страшное воспоминание, а я сейчас не в лучшем состоянии, как ты видела. Ты уже рядом — а я всё ещё не пережил ни потерю, ни чувство вины. Расскажу позже, когда буду стабильнее.

Глава 12. Ельникова прилетает в США: начало расследования

«Состариться — это ведь и значит перестать страшиться прошлого».

(Стефан Цвейг, «Двадцать четыре часа из жизни женщины»).

После чудесной поездки в обсерваторию Уиппл сказка быстро закончилась; жизнь отца и дочери начала превращаться в кошмар. Петров и его адвокат настояли на закрытых заседаниях; суд пошёл им навстречу, но даже если бы не пошёл — Петрова беспокоило другое. Его вызвали на просмотр записи допроса Кэтрин Кахалан — сожительницы Кроненко в последние годы до того, как он пропал; он знал, что второго родителя тоже должны пригласить, и подозревал, что встречи с бывшей женой не миновать. Эта встреча страшила его больше, чем правда, которую он мог узнать от Кахалан. Стремясь подготовить себя к неизбежному столкновению, Петров едва ли не впервые со времён переезда в США — а значит, за двадцать лет — зашёл в рунет и с брезгливостью, словно в дурно пахнущих помоях, рылся там несколько дней, чтобы понять, что происходило в последние годы в жизни когда-то любимой женщины. К своему ужасу, он откопал на каком-то старом форуме несколько кэшированных страниц: его дочь схлестнулась с некой Авдотьей по поводу Ельниковой; затем ему удалось найти кое-что кое-где про скандал, который Юна не раз упоминала — и так, по крупицам, он собрал информацию. Всё сложилось в столь пугающую картину, что Петров ждал третьего инфаркта каждый день и стремился проживать этот самый каждый день, как последний. Однажды он не выдержал и незадолго до допроса Кахалан вызвал Юну на разговор.

— Доча, помнишь, ты рассказывала про… скандал у тебя в университете?

— Про какой именно? Скандалов с моим участием было немало, — со смехом отозвалась Юна.

— Ты там… скандалила с одной… бабой. Зачем ты с ней скандалила?

— А чёрт его знает, — беспечно ответила Юна, играя с Пышкой. — Померещилось что-то. Почему-то меня к ней влекло. Но всё это в прошлом, ну была задвижка какая-то в голове. А почему ты спрашиваешь?

— Просто пытаюсь понять. Меня интересует всё в жизни единственной дочери, — нервно ответил Петров, закуривая. — Ты сказала, она тебе советовала лечиться? Что еще она говорила?

— Много всякого разного… Ерунду какую-то советовала, главным образом… Я ей сказала тогда, что не люблю никого и просто не готова еще ни с кем встречаться. А она так засмеялась: «возраст», говорит; уже давно пора завести с кем-нибудь роман, тогда все наладится, даю сто пятьдесят процентов гарантии. И зачем обязательно по любви, что за ерунду вы городите, говорит. У вас неправильная жизненная позиция; вот вы попробуйте повстречаться, неважно с кем, просто по взаимной симпатии, доставьте друг другу удовольствие, увидите, несерьезные отношения вас тоже быстро увлекут, вы втянетесь. Пора, дескать, взрослеть уже. Я говорю ей, что не хочу так.

— А она? — странно избегая Юниного взгляда, затянулся Петров. Руки его отчего-то дрожали.

— А она… знаешь стихотворение Александра Галича «Красный треугольник»? «А она как закричит, вся стала чёрная: Я на слёзы на твои — ноль внимания! И ты мне Лазаря не пой, я учёная; Ты людЯм всё расскажи на собрании!». Сперва смеялась, а после… Устроила мне ровно вот такое собрание… У вас, говорит, какое-то смещение в голове. Просто не умеете, сказала, общаться с людьми, отношения строить… Жаль мне вас, скучная у вас молодость… И она так часто говорила мне о том, что я ненормальная… Что у меня нарушения в психике… Так часто и много она об этом говорила, что я уже начала думать: может быть, это правда? Раз знаменитый ученый, профессор… Академик даже… У нее больше жизненного опыта… Я умом понимала, что не надо мне к ней больше подходить. Она мне полицию и скорую психиатрическую даже как-то раз вызвала. И к декану ходила, и к ректору. И всех заместителей декана, кстати говоря, тоже посетила… Про своего заведующего кафедрой я уж молчу. Письма мои как-то раз распечатала, на ксероксе размножила и всем раздала. И на этической комиссии вопрос подняла. А меня все равно к ней тянула какая-то неведомая сила. Ничего не могла с собой поделать, не осталось у меня ни гордости, ни достоинства. Так я стала посмешищем для своей альма-матер, и что хуже — для новой академии, куда меня пригласили работать. Идея-фикс… Зависимость, как у наркомана… А может быть, созависимость… Да, вот так это называется в психологии! И матмех, и филфак потешались! Я ведь тоже хороша — изрядно нашкодила; вот она и не выдержала. Ее можно понять. Представь: она на меня заявления пишет — а я все равно хожу к ней и хожу, пытаюсь наладить хотя бы добрые коллегиальные отношения… Навязывалась, прицепилась, словно липучка. Вот и стала ей, видать, отвратительна. Может быть, поэтому она потеряла терпение и… Папочка, да что с тобой?

Петров молчал, глядя куда-то в сторону.

— Знаю, я огорчила тебя. Как всегда, наболтала лишнего. Вот зараза… не надо было этим делиться, — растерянно извинилась Юна, горько жалея о своей откровенности. Петров потушил сигарету и осторожно взял Юну за плечи. Уголок его губ нервно подрагивал, а взгляд стал настолько напряженным, что девушка ощущала его физически. Казалось, Петров решился на что-то невозможное. Под этим нечеловеческим взглядом Юна как бы перестала существовать, остались только глаза и уши; все ее клетки готовились воспринять и выдержать то, что отец ей сейчас скажет. Юна чувствовала, как его дыхание участилось, стало прерывисто-глубоким, что было совсем уж непредставимо; ей сделалось страшно. Она уже знала: то, что Петров сейчас произнесет, навсегда перевернет ее жизнь; и в голове у девушки мелькнула смертельно пугающая мысль: «Может, лучше не знать? Вдруг это мне не по силам? Что теперь будет? Как помочь ему, как спасаться самой? Хоть бы он молчал, хоть бы не говорил ничего!». Но Петров, по всей видимости, не угадал в Юниных глазах этой мысли, потому что торопливо и сбивчиво зашептал, задыхаясь от волнения:

— Доченька, прости, дружочек. Не знаю, как о таком говорят. Эта Ельникова… она ведь… на самом деле… мы с ней… много лет назад были… мы были… и поэтому… она… она и есть твоя… твоя…

— Нет! — истерично вскрикнула Юна, сбросила с плеч отцовские руки и выбежала из дома. Она, как смерч, пронеслась по дорожке вниз к воротам, выбежала на Роял Мэдоу роуд и помчалась по холму вниз к Сепульведе. На повороте на Роял Ридж она упала в колючие кусты и, пытаясь справиться с накатывающей тошнотой, стала биться головой о столб с надписью: «В этом районе ведётся круглосуточное видеонаблюдение».

— Это невозможно, нет, нет! — стукаясь лбом о раскалившийся на солнце столб, повторяла Юна со злыми слезами на глазах. — Ельникова мне не мать, это не моя мать, этого просто не может быть! Господи, что же это? Что же это? Что?!

Когда Юна, с трудом овладев собой, вернулась в дом, она нашла отца сидящим на том же месте. Он едва взглянул на неё; Юна сквозь зубы швырнула ему в лицо:

— Спасибо. Подготовил. Чудесный подарочек. Лучше бы и дальше молчал. По-моему, у тебя все мозги ушли в науку. А на остальное даже простейшего соображения не осталось.