Чтение онлайн

— Моё родное. Ненавистная овсянка?

— Почему ненавистная?

— Когда вводили тебе прикорм, ты била по ложке кулачком и её разбрасывала по всей кухне.

— Нет, теперь я её люблю. А где я спала в детстве? — спросила она за завтраком.

— Сначала в кроватке прямо у нашей кровати, с моей стороны. Там в кроватке была дверца, при необходимости я мог открыть и укачать тебя либо передать матери на кормёжку. А ближе к году мы тебя иногда даже клали рядом с собой, ты между нами спала. Ты это просто обожала, такая была блаженная морда.

— Как хоть вы меня не раздавили.

— Да тебя попробуй раздави! Ты же орёшь, как двадцать сирен. Такой зычный голос. Он и сейчас у тебя резкий и пронзительный, не замечала?

— Нет — и недоумеваю, почему все жалуются.

— А мне нравится он, знаешь. Твой мерзкий визгливый голосишко.

— Так. Значит, визгливый и мерзкий? Я сейчас освежу твои худшие воспоминания и всю эту кашу по кухне раскидаю!

— Нет, погоди. Не гадь на кухне. Приятный, сладкий голосок, словно пение ангелов, — с подчёркнутой фальшью похвалил Петров. — А я столь умён, что решился на ещё один эксперимент. Ну-ка, дай ложку.

— Неужели хочешь меня покормить? — в изумлении уставилась на него Юна.

— Двадцать четыре года назад тебя это не смущало.

— У меня такое ощущение, словно мной занимался ты один. И кормил, и одевал, и выгуливал. Небось и задницу мыть пришлось младенцу?

— Вообще-то это логично, что купает тот, у кого руки и спина сильнее, — хмыкнул Петров. — Так получилось тогда, Юночка. Жена… готовила диссертацию к защите. Так что все силы направила туда. Мы договорились, что ребёнок на мне повисит, это было разумно: у меня докторская позади, работа стабильная, финансовый вопрос решён. Квартиру только что купили в Москве — как сейчас помню каждый квадратный сантиметр нашей крошечной двушки. Я мог позволить себе отпуск на несколько месяцев и решил поддержать её в научных и карьерных стремлениях.

«Проговорился-таки. Она тоже учёный. Но в какой области?» — затаила дыхание Юна, беспрекословно отдавая отцу ложку. Тот заглянул к ней в тарелку и хохотнул:

— Ни хрена себе какое крошево. Охренеть количество. Да, пожрать ты всегда любила. И как только стройная такая. Видно, всё в нас сгорает, — он поднёс ложку к её рту. — Давай… Ай как вкусно.

Юна, борясь со смехом, чтобы не подавиться, съела несколько ложек.

— Чего не сделаешь, чтобы порадовать свирепого отца, — прожевав, согласилась она. Петров странно смотрел на неё; улыбка сошла с его лица, снова проступили усталость и боль. Он безмолвно подносил ложку к её губам; Юна послушно ела кашу, пока Петров внимательно наблюдал за ней. Вдруг он сказал:

— Возьми ложку. Быстро. Ну всё… дальше уж сама.

— Папа! Что такое? — боясь новой истерики, воскликнула Юна. — Ну ты чего?

— Видимо, есть люди, которые не меняются, — глухо ответил он, кладя руки на стол, а голову — на руки. — Собственно, в этом и состоял мой эксперимент. Ты совершенно не изменилась. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так ел. У меня после потери появилась странная привычка — наблюдать, как едят твои ровесницы. Может быть, я уже просто не знал, где, как, опираясь на что мне искать тебя. Так никто не набрасывается на ложку. Как тигрёнок на добычу. Ты прямо целиком её запихиваешь в рот. И… — он с силой потёр лицо. — Это так меня умиляло и пугало одновременно. Я боялся, что ты поперхнёшься… а бояться-то другого надо было. С привычкой ничего не сделаешь. Верно, Марина… ой, прости, Юна? Ты смотри зубёшки-то себе не расколошмать, а.

— Я так люблю тебя, — тихо сказала девушка. — Ты такой внимательный. Невозможно представить себе более внимательного человека и отца.

— Я исследователь. Мы все такие. Внимательные к деталям.

— Ты не знал, что часто учёные бывают довольно рассеянными отцами?

Петров поднялся из-за стола.

— Доедай, моё родное. Я тебя жду на улице. Хочу пройтись.

Когда Юна вышла из дома, Петров с улыбкой потушил сигарету:

— Извини, что приуныл. Не могу перестроиться и не думать о том, как всё могло бы быть. Если бы тебя не похитили, вряд ли твоя мамашка так проявилась бы. Мы втроём могли бы жить счастливой семьёй. Благополучной. Мне кроме неё никто не нужен был; я бы не бросил, не изменил, никогда не посмотрел бы на другую. И ты жила бы с нами, видела бы перед глазами пример любящей пары и обожающих тебя родителей; никогда не узнала бы столько страданий, не пролила бы столько слёз. Не могу перестать думать о том, что я потерял и что потеряла ты. Но зато ты превзошла мои отцовские амбиции. Я всегда представлял, понимаешь ли, что ты станешь бойкой, очень умненькой девчушкой, с моим гадским характером — но страшненькой. Что ты будешь ещё и умопомрачительной красавицей, с такой необыкновенной красотой… этого я и предположить не мог. Но ты в бабку, вся в бабку… У нас же очень скромные внешние данные с твоей матерью.

— Кстати… мне мать звонила утром, — испуганно сообщила Юна. Петров заметно побледнел, бледность проступила даже через калифорнийский загар, обозначились синяки под глазами:

— Как… откуда она узнала твой телефон и вообще о тебе?

— Да нет, не твоя бывшая жена… — поспешила успокоить его девушка. — А та, которая…

К Петрову вернулся нормальный цвет лица.

— Возьми трубку и отвяжись от неё в следующий раз, чтобы она пока не поднимала паники. Пусть не от тебя всё узнает, а от судебных приставов. Я с тобой о деле хотел поговорить. Видишь ли, если меня, к примеру, хватит-таки третий инфаркт, и на сей раз я не выкарабкаюсь…

— Какой кошмар! — зажмурилась Юна. — Ты с ума сошёл? Только посмей!

— Я не посмел бы, доченька. Просто не всё от меня зависит. Я хочу, чтобы ты помнила, что ты моя единственная наследница. Мой единственный ребёнок. Ближе и роднее тебя у меня никого никогда не было. Я покажу тебе сегодня, где и какие документы лежат, хорошо? Тест у тебя на руках, все доказательства нашего родства есть, завещание написано, я дам контакты моего адвоката — прямо сейчас пришлю в вотсаппе, и ему позвоню сегодня.

— Но мне ничего не надо от тебя.

— Знаю, что не надо, — засмеялся Петров. — Тебе нужен только я сам, это очевидно, и это делает тебя совершенно бесценной и незаменимой. Однако дело есть дело, а помереть с такими нервными нагрузками я могу каждую минуту. Помни, что ты должна получить всё, что я заработал за эти десятилетия. Это много, Юна. Тебе на всю жизнь хватит.

— Мне ничего не надо, — повторила девушка, с ужасом глядя на отца. — На худой конец, приюту помоги… благотворительной организации. Несчастным сиротам, больным в больницах, и….

— Ах ты моя дурёха. Да где гарантия, что деньги не разворуют?

— А ты разберись в вопросе, прежде чем кому-то доверяться.

— Да сейчас. Буду ещё разбираться! Есть дочь — вот дочь пускай всё и получает. И делает с наследством, что сочтёт нужным.

— В таком случае лучше потрать деньги на обследование… и лечение. Оздоровись, следи за сердцем. Это что, так сложно сделать для той самой любимой и единственной дочери? Сложнее, чем показать ей сейф, где лежат бумаги на недвижимость и банковские счета?

— Сложнее, потому что требует бoльших временных затрат. Но я обещаю тебе, что буду следить за собой. Диспансеризация у меня не так давно и была-то.

— А точнее?

— Два месяца назад, когда мы первый раз встретились в больнице, помнишь.

— Пора повторить, папа. Ради меня.

— Хорошо… ненавижу это. Но хрен с тобой. Запишусь к кардиологу.

— А что скажет Еремеев… ну… когда узнает?

— Ничего, — пожал плечами Петров. — Совершенно ничего. Он очень сдержанный человек. Никакой выраженной реакции от него ждать не приходится.