Чтение онлайн

— Что за ерунда?

— Наверное, этого нам не понять. Нечего и пытаться! Вспоминаю, к примеру, случай в пансионате — один из многих ему подобных. Чёрт меня, малолетнюю, дёрнул сказать матушке, что «я так рада, что мы приехали, так хорошо с мамочкой», или что там дети лепечут. Сумасбродная мать моя тотчас схватила меня за шкирку и выволокла на потеху публике из номера в коридор, где жестоко отлупила на глазах у других отдыхающих со следующими словами: «Ежели хочешь сказать матери что приятное — не всякую ерунду говори, а сделай, к примеру, комплимент внешнему виду!». По-моему, это классический перенос: обезумевшая мать начинает смотреть на ребёнка, как на партнёра в браке, которого у неё нет, и предъявляет ему такие же претензии, как предъявляла бы, к примеру, мужу. Слыша же эти её глупые ко мне претензии, никто из проживающих или администратор на этаже не попытался вступиться, к большому моему удивлению: побои считались нормой. Я ещё запомнила много концертов… Например, как она, распалившись, кричала, что я похожа на Ленина, и что именно такие, как я, невовремя готовы устроить революцию, неся угрозу цивилизации. Видимо, напуганные столь мрачными прогнозами, другие отдыхающие в пансионате лишь жались по углам, наблюдая сцену, где малолетнего «Ульянова-Ленина» в новой реинкарнации лупит и волохает остервенелая мать, словно пытаясь самоотверженно обуздать самого Всадника Апокалипсиса.

— Я не понял — тебя избивали при свидетелях, и никто не вступился?

— Это был лишь один из многочисленных случаев, когда побои произошли по глупой причине — и никто вокруг не посчитал нужным как-то вмешаться, обратить внимание ну хоть милиции, что ли. Это называется «срываться на ребёнке» — да? По-моему, у меня и у моих приятельниц вследствие подобных физических наказаний сформировался некий мазохистский комплекс. Или не знаю, как это называется, — когда родителей любишь, но они ведь тебя избивают, значит, ты вроде как должен наслаждаться близостью к родителям и их любым проявлением заботы и любви. Меня не одну избивали; помню, что мы втроём с подружками не раз в школьном дворе всерьёз и обстоятельно обсуждали, как, кого и за что наказывают именно физически, смаковали подробности: подзатыльник, ремень, мокрое полотенце, иные предметы быта; хвастливо показывали друг другу «боевые ранения», у Кати была разбита губа, у Ксюши синяки и царапины, а у меня постоянно опухшие от слёз после ночных рыданий глаза. Жалели друг друга… Как я была счастлива, когда подружки меня утешали и предлагали остаться переночевать в школе, чтобы не идти домой. И ещё помню, как одноклассник Кирилл наши девчачьи разговоры послушал да и говорит так пренебрежительно: «Порка — это только для девчонок. Вот меня папа летом в деревне коленом под зад с крыльца спускал!». И для пущей наглядности показал на Кате, как это было, — но совсем не сильно, потому что смекнул, что уже она подранок, и смилостивился. Я не забуду, как мы смотрели на Юленьку, которая слушала нас с интересом, но в компанию не вписывалась, ибо предъявить ей нам было нечего; её дома никогда и пальцем не тронули.

— Юна, как ты выжила?

— Юмор, папа. Юмор и книги. Например, помню, как мамо гоняла меня однажды ремнём прямо вдоль пляжа с криками, что я «вырасту развратной дрянью, как Зевс!!»; но нет худа без добра — я заинтересовалась греческой мифологией. А почему меня-восьмилетку уподобили Зевсу? Оказалось, что как богу Кроносу после всех пожранных им детей мать Зевса подложила камень вместо Зевсика, дабы уберечь сынишку, так и моя мамо меня самоотверженно растит вдали от безумного папани доктора Крона, аналогия — типа как спасла; а Зевс не проникся, не был благодарен матери, стал своенравным и на всех плевать хотел, — такой стану и я: развращусь, буду высокого о себе мнения, задеру нос, мешать буду нормальным людям, таким, как она. А она вообще как Прометей — вот до чего договорилась, мол, «вырастешь и обойдешься со мной, как Зевс с Прометеем»; и Зевсову спесь с меня заранее сбивала ремешком.

— Вообще аналогия с Зевсом и Кроносом любопытна. Если бы не побои.

— Только в итоге после такой гонки с ремнём в жару у неё сильно поднялось давление, и она заставила соседей по этажу в том летнем пансионате вызвать ей врача и всем рассказала, как я её довела. Меня весь этаж ругал, так и стали называть: «девочка-Зевс», дети меня задразнили, никто не захотел дружить с Зевсиком, горько было. Но зато как узнала я о похождениях Зевса — так и поверить не могла: неужели такой же разврат и такая жизнь меня ожидает? Мамо же сказала любимая… Короче, ходила я после библиотеки как пришибленная.

— Ужас какой! — закричал Петров, закрывая лицо руками. — Это же не жизнь, это не детство! Зачем они тебя забрали, кто они такие — садисты, просто взяли ребёнка, чтобы много лет его ненавидеть?

— Мне кажется, взяли как раз для того, чтобы я оправдала какие-то их ожидания. Благодари их, отец, что не убили, — ведь я их подвела, — съехидничала Юна. — Страшнее всего была не сама порка, а вот эти материны срывы… Ты не представляешь, как это страшно — когда она теряла над собой контроль. В ней тогда оставалось мало человеческого. Именно этого я всегда и боялась.

— Мы со всем разберёмся, моё сокровище. Ты сама-то… — Петров вгляделся в лицо дочери, — не знаю, насколько ты мстительна… хочешь ли ты возмездия, ждёшь ли его так же, как я?

— О да, — выдохнула Юна. — Я злопамятна и хотела бы отомстить. Я не добра, и простить для меня всегда было делом нелёгким. Надеюсь, ты не слишком разочарован?

— Не разочарован. Обещал же любить любую. Я просто спать перестал. С той минуты, как ты стала ко мне домой через забор таскаться — кажется, вообще не спал. Забывался каким-то бредом на часок. Но и всё. Надежда свела меня с ума больше, чем горе утраты. Странно, что волосы у тебя мои, — гладя дочь по голове, отметил Петров. — Я думал, раз дочь — волосы будут как у матери. А тут такие пружинки, слегка вьются… совершенно не слушаются, упрямые, как твой характер. Пожалуй, не отдам тебя никакому Еремееву и запру навсегда у себя на чердаке. Слушай, в какой легенде отец запер красавицу-дочь в башне, чтобы никто её не забрал?

— Легенда про святую Варвару. То есть всё-таки надо нам с тобой съездить в Санта-Барбару, — засмеялась Юна, вызвав у отца новый приступ страстной нежности.

— Скажи, когда ты впервые меня увидел у себя на PhD Research and Writing, а потом на Teaching Apprentice Practicum — ты что подумал?

— Что подумал? — Петров потёрся виском о руку дочери и устало закрыл глаза. — Спроси лучше, что почувствовал. Сразу почувствовал какой-то укол… но не придал значения: девочка, ровесница моей дочери… я в последние годы напрягался, когда видел студенток дочкиного возраста: вот, они живы, их родители счастливы, а что с моей, где она?.. В твоём случае, конечно, сразу появились какие-то мысли, но я сначала гнал их прочь, думал, что совсем сбрендил… ну да, внешность, но мало ли. Хочешь, сварю тебе пельмешки?

— В русском магазине покупал? — подколола Юна. — Ностальгия?

— Нет, — огрызнулся Петров, ставя кастрюлю с водой на плиту. — Итальянские. По матушке-России сама смотри не затоскуй. Нескоро теперь там окажешься.

Юна проснулась, когда начинало светать, и обнаружила, что за разговорами после ужина сон незаметно сморил их обоих. Отец спал, прислонившись головой к её голове с самым измученным видом. Юна улыбнулась и снова заснула, по-детски уцепившись за его руку.

Когда она проснулась во второй раз, солнечные лучи уже вовсю гуляли по кабинету. Петров недовольно пошевелился, пытаясь отвернуться к стене от раздражающего солнца. Заметил дочь, спросонья потрепал её по голове, нервно пощупал лоб и, переворачиваясь на другой бок, пробормотал:

— Слава богу, не сон. Всё-таки нашлась. Не буди, дай поспать.

Юна прижалась спиной к его спине, надеясь снова заснуть, но сон не шёл. Она взяла в руки мобильный и вздрогнула, увидев несколько пропущенных от «матери». Ни единая живая душа не знает, что тут с ней происходит… От этой мысли по спине Юны пробежали волны мороза — хотя спину грело тепло спящего рядом отца.

— Мне так страшно… — одними губами прошептала девушка. Сон как рукой сняло — но вставать не хотелось; Юна поняла, что не готова принять вызовы нового дня, и осталась на диване, пытаясь задержать необходимость решать множество проблем.

Еремеев по-прежнему звонил каждый день — но она решила ничего ему не рассказывать. Как рассказать о таком по телефону, какими словами? Она просто не представляла. Да и зачем волновать его там, на другом континенте, где он занят серьёзной работой; к чему забивать ему голову расследованием, своими страхами, страданиями Петрова? Вдруг Еремеев бросит всё и примчится сюда; нет уж, она не станет мешать его работе, не даст повод упрекнуть себя в эгоизме. Пусть приедет — тогда и поговорят.

Через час неловко зашевелился проснувшийся Петров, кряхтя:

— Вот чёрт… как устал… даже не заметил, как заснул. Впервые за много лет так хорошо спал. Просто выключился полностью. Ни разу не вставал в туалет. И сейчас, кажется, помру. Дочь, я занимаю ближайшую ванну, ты — любую другую. Выпусти срочно.

Юна неохотно встала с дивана, пропуская Петрова, который, хромая и пошатываясь, вышел из кабинета.

Она поразилась произошедшим в нём переменам, когда встретила его через полчаса на кухне. Он помолодел и посвежел; было видно, что он в отличном настроении. Подхватил дочь на руки и весело покружил, целуя в щёку: