Чтение онлайн

Вдохновленный активностью сицилийцев в этой области, Арнольд в это время (около 1309 года) признал Федериго "богоизбранным королем". Ранее он был убежден, что такой государь появится из Каталонского королевского дома, но не мог или не хотел указать конкретную личность. Однако евангелизм Федериго в сочетании с драматическим разрывом Арнольда с Хайме заставили мистика возложить все свои апокалиптические надежды на сицилийского монарха. Конфликт с Хайме возник из-за двух работ, которые Арнольд недавно написал: Толкование видений в снах Хайме и Федериго (Interpretatio de visionibus in somniis Jacobi et Frederici) и, в дополнение к нему, Рассуждения Авиньона (Raonament d'Aviny). Арнольд поспешил ознакомить с Толкованием... Климента V, все еще надеясь заручиться папской поддержкой. Но Арнольд так хотел заручиться такой поддержкой до своей смерти (ему тогда было около семидесяти лет), что, очевидно, пытался придать большую убедительность своим пророчествам, утверждая, что Толкование... и Рассуждение... были одобрены Хайме и Федериго. Климент V, который к тому времени считал Арнольда всего лишь старым чудаком, не представляющим реальной опасности для христианского единства, оставил все это без внимания, но когда Хайме узнал, что Арнольд ссылался на его одобрение, и не смог получить приемлемого объяснения этой уловки, он гневно разорвал отношения с Арнольдом и призвал Федериго сделать то же самое[425].

Каковы бы ни были причины этого, признание Арнольда Федериго богоизбранным реформатором развращенного христианства привело к новому пику евангелического влияния, а апокалиптические ожидания приобрели небывалую остроту после возвращения Арнольда на остров в конце 1309 года. Там он написал для короля еще один трактат, более смелый и настоятельный, чем предыдущие его работы - Духовная информация (Informacio espiritual). В ней Арнольд призывает Федериго к более строгому и последовательному стремлению к личным реформам и более усердному соблюдению двух своих главных обязанностей евангелического короля — способствовать "общественной пользе" и обеспечивать справедливость в равной степени для всех своих подданных, будь то богатые или бедные, местные или иностранцы. Арнольд остро интересовали вопросы экономического положения классов общества, поскольку вера в святость бедности, по крайней мере в этот период, предшествующий приходу Антихриста, лежала в основе его религиозных убеждений. Так, он предписывал Федериго поддерживать бедных в борьбе с богатыми, держать при себе дюжину нищих, которых он должен добросовестно накормить, прежде чем приступить к собственной трапезе, а также посещать больных в больницах для бедных не менее трех раз в год (на Рождество, Пасху и Пятидесятницу), омывать им ноги и помогать принимать лекарства. Федериго также должен был вовлечь в евангелический процесс и свою жену, побуждая ее к активной благотворительной деятельности, что она и делала с большой энергией и преданностью до конца своей жизни, о чем отчасти свидетельствует финансирование ей строительства церкви, о котором говорилось выше. В Духовной информации Элеоноре также вменялись в обязанности две довольно любопытные вещи. Во-первых, в то же время, когда Федериго должен был заботиться о больных, Элеонора и две ее фрейлины облаченные в платья из тонкого льна (олицетворявшие таким образом Веру и ее подругу Надежду) должны были посещать главные церкви, а также бедных и больных в больницах того города, в котором они оказались, "чтобы таким образом у кого-то из людей могло быть видение (подобное тому), как Богородица входит в место страдания, чтобы утешить тех, кто там находится". Во-вторых, на королеве лежала ответственность за цензуру книг, хранящихся в королевской семье, и за очищение библиотеки от всех "романов и книг мирской суеты", она также должна была читать Писание на местном языке всем королевским детям каждое воскресенье и каждый праздничный день. Все имеющиеся у нас свидетельства говорят о том, что король и королева строго следовали указаниям Арнольда. Как уже отмечалось, королевская чета построила и содержали множество церквей, школ и больниц, а Элеонора в какой-то момент даже продала свои личные драгоценности, чтобы выручить средства на благотворительность. Федериго, в свою очередь, в своем последнем известном акте перед смертью, приказал распределить доходы от графства Модика, которое он конфисковал у Джованни Кьяромонте, среди всех сицилийских бедняков. К 1329 году король и королева раздали церквям и госпиталям столько своих личных богатств, что на новые гранты баронам и прелатам почти ничего не осталось и вместо этого они предоставили им свои королевские юрисдикции над землями, находившимися в их владении. Послание Арнольда, явно, достигло цели.

Кроме того, что особенно важно, трактат призывал сицилийцев провести ряд немедленных реформ: предписать публичное чтение Писания на местном языке, завершить восстановление церквей, изгнать с острова всех "прорицателей, колдунов и распространителей суеверий", отменить практику рабства, прямо назначать достойных прелатов для всего королевства и, если это невозможно, проверить всех уже существующих на профессиональную пригодность для занятия церковных должностей, призвать всех сицилийских евреев обратиться в христианство в течение одного года или подвергнуться бескомпромиссному остракизму, и, наконец, построить специальные больницы и приюты для бедных во всех крупных городах[426]. В ответ на это королевский двор издал новый свод законов, Ordinationes generates, который включил в себя требования Арнольда настолько подробно, что он долгое время считался сочинением самого Арнольда. "Чтобы не показалось, что Мы напрасно присвоили себе имя Христа, — говорилось в этих законах, — для Нашего спасения подобает передавать евангельские истины, переданные Нам Им, для прославления Его имени и возвышения католической веры, и быть бдительными, с очищенными умами, чтобы эффективно пресекать ошибки неверных"[427]. Это совершенно иной подход, чем в Constitutiones regales или Capitula alia, которые были предсказуемыми результатами деятельности обремененного долгами и все еще сомневающегося неофита. Здесь мы видим энергичный, активный образ Сицилии, королевства, которому предстояло выполнить свою миссию — миссию не по обеспечению признания индивидуальных привилегий и устранению законных обид, а по достижению спасения, очищению умов, распространению нового видения христианства. Законы обязывали крестить всех детей рабов и настоятельно требовали от рабовладельцев, чтобы взрослые рабы обучались евангельскому христианству, а избиение или клеймение рабов было строжайше запрещено[428]. Более того, местные обычаи (как например, в Мессине) запрещавшие христианам свидетельствовать против евреев, были отменены, а все подданные-христиане были предостережены от "чрезмерной фамильярности и речей" с ними[429]. Законы запрещали дурную практику "колдовства, магических заклинаний, предсказаний, гаданий и прорицаний"[430], а также азартные игры в кости и карты[431]. Средства от судебных штрафов наложенных за незаконное рабовладение предназначались для раздачи бедным, а расточительные (и греховные) траты на предметы роскоши влекли за собой крупные штрафы до 20.00.00[432]. Поскольку обстоятельства не позволяли этому богоизбранному монарху возглавить крестовый поход в Святую землю, его святая миссия могла быть выполнена через духовную реформу собственной страны путем постепенного искоренения ислама и иудаизма, возрождающихся верований в языческую или народную магию и возрождения евангельского духа в христианском сообществе. Этот харизматический энтузиазм коснулся не только короля и королевы. Брат Федериго Санчо, согласно одному источнику, завещал все свое состояние церкви Санта-Кроче в Чефалу, а большая часть денег и усилий, вложенных в восстановление церквей и монастырей, исходила от высших магнатов и баронов, людей, которые также обычно были теми самыми чиновниками, которым было поручено следить за исполнением новых законов, как, например, Руджеро Гала, магистр юстиции в Патерно, первой обязанностью которого на посту было "изловить всех хулителей Бога, Пресвятой Девы и Его святых"[433].

Воодушевленный этими начинаниями, Арнольд покинул Сицилию, но перед отъездом взял с короля торжественную клятву никогда не отказываться от своего предложения о защите всех ревнителей евангельской бедности[434]. Вскоре после этого Арнольд умер в Генуе, в 1311 году, по пути к папскому двору, где он надеялся еще раз выступить от имени своего пророческого реформаторского движения. Тем временем дальнейшие события на Сицилии, многие из которых сопровождались насилием, продемонстрировали степень недовольства местных жителей Авиньоном и его постоянным требование денег. В течении десятилетия после заключения мира в Кальтабеллотте Парламент нехотя выделял королю средства, необходимые для ежегодной выплаты 3.000.00.00, причитавшихся Папе, но к 1315 году, когда экономика начала стагнировать, доходы перестали поступать в прежнем объеме, что оставило корону в долгах и привело к длительным периодам возобновления интердикта и многочисленным отлучениям от Церкви[435]. Еще более показательными были народные настроения: по всему королевству начал расти открытый антиклерикализм, который выражался во все более жестоких высказываниях и действиях. Святой Престол и раньше пытался наладить отношения с простым народом, не только активно поощряя программу восстановления Церкви, но и присылая группы нищенствующих монахов, в основном доминиканцев, для проповеди по всей стране. Необходимость в этом была весьма острой из-за нехватки священнослужителей. Эти монахи, вооруженные своими проповедями и катехизисами, странствовали по всему острову и многое сделали, чтобы вдохнуть в народ чувство добродетели и надежды, характерный для послевоенного десятилетия. Помимо Святого Слова, они также несли дары папской канцелярии в виде индульгенций, целью которых было не только поощрение благочестия и покаяния, но и обеспечение доходов для восстановленных церквей за счет привлечения в них людей. Так, например, Бенедикт XI в 1304 году даровал индульгенцию на один год и сорок дней всем, кто помогал или еще поможет в строительстве доминиканского приорства в Мессине; стодневную индульгенцию всем, кто посетит церковь Сан-Филиппо-д'Аджира в праздник этого святого; еще одну сорокадневную индульгенцию всем, кто посетит церковь Санта-Мария-Верджине в Мессине в любой из признанных праздников Богородицы и дней ее поминовения[436]. Вслед за этим Климент V даровал сто дней индульгенции всем кающимся, посещающим соборную церковь Сиракуз в праздники и октавы Девы Марии, Святой Лючии и Святого Маркиана; а также год и сорок дней индульгенции всем, посещающим церковь Сан-Джованни-Баттиста в Бутере в праздники Иоанна Крестителя или Иоанна Евангелиста[437]. Преуспели ли эти и другие подобные дарения Папы в достижении своей цели, сказать трудно. Безусловно, во второй половине царствования необходимость или желание привлечь больше верующих в церкви были очевидны, ведь в условиях быстрого сокращения населения и столь же быстрого роста антиклерикальных настроений многие из новых и восстановленных церквей начали приходить в упадок и разрушаться, скорее из-за отсутствия активной поддержки народа, чем из-за анжуйских вторжений. Например, в 1323 году собор в Палермо находился в таком запущенном состоянии (diruta est et consumta… ecclesiam derelicturam), что прелаты выдали сорокадневную индульгенцию каждому, кто посетит церковь в любой из тридцати восьми праздничных дней, надеясь таким образом увеличить пожертвования[438].

Но недовольство духовенством, и особенно папством, выражалось в более конкретных формах. Первый предмет конфликта был одним из самых застарелых: возмущение иностранным контролем над внутренними делами. Епархиальные капитулы (то есть крупные города домена) снова стали местом для дискуссий. Местное упрямство смогло сдержать попытку Авиньона назначать своих собственных кандидатов в епископы, но когда папству не удалось поставить епископов по своему вкусу, оно попыталось вместо этого воздействовать на каноников в каждом соборном капитуле. Эта кампания, с ближайшей целью установления контроля над различными доходами от пребенд, связанных с каждым каноническим собором, и с долгосрочной целью контроля над выборами епископов, несомненно, была законным правом Святого Престола, но она также, в конечном итоге, гарантировано, вызывала горькое недовольство и вражду со стороны сицилийцев, которые не видели причин терпеть двадцать лет войны и интердикта только для того, чтобы их местные церкви снова оказались под прямым контролем папской администрации, которая радела за реставрацию Анжуйской династии.

В течение всего послевоенного десятилетия Авиньон назначал, либо напрямую, либо через тех епископов, которых им удалось утвердить на Сицилии, десятки новых кафедральных каноников, дьяконов, архидиаконов и пребендариев[439]. Нехватка клириков давала не только возможность, но и предлог. Многие из этих каноников и диаконов занимали по две или три должности как на Сицилии, так и за ее пределами, что, с одной стороны, ослабляло духовную жизнь, поскольку ни одна церковь никогда не работала с полным составом своих служителей, а с другой — вызывало недовольство общественности, поскольку верующие не только видели, что их церкви управляются в основном заочно, но и наблюдали, как доходы, связанные с каждым каноникатом, утекают из прихода, епархии и даже королевства. Например, Климент V в 1306 году назначил юного сына одного из адвокатов папского двора членом соборного капитула Палермо, наделив его также "персональными благодеяниями", связанными с каноникатом церкви Перуджи, а в 1310 году оформил двойное владение для некоего Франческо Гвидоне Франджипани "каноникатом и пребендой" палермской церкви вместе с (его настоящей резиденцией) церковью Санта-Мария-ин-Трастевере в Риме[440]. В следующем году молодой каноник Личфилда, который также был архидиаконом Стаффорда, стал каноником Агридженто, а годом позже внебрачный сын североитальянского дворянина-гвельфа был поставлен совместно в приорат Сан-Пьетро-фуори-делла-Порта в Сполето и в архидиаконство Мессины[441]. Помимо идеологической оппозиции этим манипуляциям с соборными капитулами, которую могли испытывать сицилийцы, у них, безусловно, были причины для недовольства тем, что денежные суммы, утекают из местных общин. Например, молодой клирик из Сполето получал от своей должности на Сицилии годовой доход в размере 100 золотых флоринов (примерно 35.00.00 — 40.00.00) и это была не самая богатая канония. Пребенда одного собора в Сиракузах в 1317 году оценивалась в 300 флоринов (100.00.00 — 120.00.00) в год. В среднем, однако, эти должности приносили доход примерно в 20 флоринов (08.00.00) в год — возможно, достаточно небольшая сумма по отдельности, но в совокупности она означала значительную ежегодную утечку денег на континент, возможно, в 2.000.00.00 или более[442]. Неизбежное перенаправление доходов духовенства в сочетании с более общими экономическими проблемами привело к тому, что многие церкви оказались неспособны удовлетворить духовные и материальные потребности местных общин. И то, что многие обеспокоенные священнослужители оплакивали как неспособность, разгневанное население расценивало как бездушный отказ в помощи. Отсюда и необъяснимые "кучи грязи на улицах… наваленные так высоко, что загораживали вход в церковь", описанные в одной из предыдущих глав. Что может быть лучше для проявления враждебности к нерадивому духовенству, чем завалить вход в его церкви отбросами? К 1318 году недовольство этими манипуляциями с церквями достигло такого уровня, что выплата доходов, причитающихся отсутствующим каноникам, была полностью прекращена. Катализатором могло стать назначение Иоанном XXII в том же году своего личного капеллана (Гульельмо ди Сан-Витторе) главой кафедральных соборов Палермо и Агридженто, а также пребенды нескольких сельских церквей в епархии Агридженто. Во всяком случае, после 1318 года все денежные выплаты отсутствующим на острове каноникам были прекращены[443].

Было много и более впечатляющих проявлений враждебности к Авиньону. Отчасти они были созвучны с проявлением негодования в других странах по поводу папских санкций, которые часто вводились по всей Европе, хотя для сицилийцев они были гораздо более суровыми. Признаки неповиновения появились уже в 1310 году, когда местные церкви и монастыри впервые отказались платить десятину и встретили папских сборщиков с открытой враждебностью. Похоже, что экономические или демографические проблемы не были причиной этого бунта церковников, поскольку серьезный кризис в обеих сферах начался только три года спустя. Поэтому вероятной причиной является давно копившееся недовольство попытками Папы восстановить прямой контроль над церквями острова. В 1310 году фра Блазио д'Ардиа, настоятель цистерцианского монастыря в Маньяче, отказался платить ежегодные взносы Святому Престолу, и, опасаясь, что архиепископ Мессины его не поддержит, бежал ко двору архиепископа Арнольдо де Рассако в Монреале. Климент V, занятый тогда только что открывшимся Вьеннским Собором, отправил в Монреале группу своих представителей (другого цистерцианского аббата и нескольких его монахов), чтобы разобраться с непокорным Блазио и его покровителем. Тогда-то и начались проблемы.

Фра Блазио и люди архиепископа (действовавшие не без его ведома и согласия) дерзнули, святотатственно, схватить присланных из Авиньона аббата и монахов, связать их и нанести им тяжкие увечья. Наконец, они даже осмелились бросить их в самые ужасные тюремные камеры. Но не удовлетворившись этим насилием, они собрали войска, осадили монастырь Маньяче, силой ворвались туда, расправились с монахами приехавшими вместе папским посланником, а затем опустошили монастырь, разграбив все его имущество[444].

Затем Блазио, Арнольдо и нанятые ими солдаты стали угрожать сицилийским монахам и заставили их отказаться от всех своих обетов и верности монастырю, очевидно, решив, что единственным способом гарантировать свободу монастыря на тот момент было его упразднение. На учиненное затем дознание, под руководством кардинала Пьетро Колонна, никто из сицилийцев не согласился явиться или принять в нем участие, хотя они представили показания данные под присягой, в которых говорилось, что они отказались не только платить десятину, но, в частности, были возмущены тем, что Папа насильно передал их монастырь под юрисдикцию цистерцианского аббатства Мармассолио, находившегося на материке. По их мнению, эта передача была совершенно необоснованной и служила лишь новым примером того, как Авиньон пытается подорвать сицилийскую независимость в монастырях, точно так же, как он это делал с кафедральными капитулами.

Тоже самое произошло и в 1312 году, когда Папа послал двух легатов, Бернардо Реджи и Леона де Монтекавеозо, к настоятелю церкви Сан-Джованни-ди-Иерусалим в Мессине, фра Мартину Пересу де Роса, который, будучи приором и заместителем магистра рыцарей-госпитальеров во всем королевстве, также отказывался платить взносы Святому Престолу. И в этот раз от слов быстро перешли в действиям:

Тогда этот приор, среди прочих своих действий, заявил упомянутому архидиакону (Бернардо), что никогда не заплатит десятину, гневно крича, что Бернардо не имеет права обращаться ни к каким другим архиепископом, епископом или прелатом (на острове). На это… Леон возразил. И тогда приор — это произошло в приюте, где остановился архидиакон, — разразился оскорбительными словами в адрес Леона, не выказывая почтения к апостольскому престолу и крича, что Леон бессовестно лжет. Обнажив меч, он не колеблясь пронзил им Леона и еще двух человек, которые были рядом с ним, а архидиакону Бернардо нанес тяжелую рану. Наконец (фра Мартин), все еще не удовлетворенный дерзостью такого безрассудства и не боясь добавить худшие дела к уже совершенным, (убежал и) вооружил шестерых монахов из монастыря Ордена и многих других клириков и мирян. Все вместе они вернулись в опочивальню Бернардо, чтобы снова напасть на архидиакона и магистра Леона и силой отобрать все деньги, предназначенные для папского двора, которые они собрали и имели при себе. Когда они добрались до комнаты, где в постели лежал тяжело раненный Бернардо, они не смогли проникнуть внутрь из-за отпора, оказанного им слугами архидиакона. Тогда они похватали все вещи архидиакона находившиеся в вестибюле приюта, и по приказу приора увели из конюшни двух его лошадей[445].

Мы не знаем, что стало с участниками этих событий, кроме того, что Федериго, попытался наладить отношения с Климентом, подарив ему новых лошадей взамен украденных.

Такие события явно свидетельствуют о нешуточном накале страстей. В глазах сицилийцев Церковь не только была виновна в том, что стала инициатором всех этих долгих страданий острова, но и в том, что позволила народу томиться под десятилетним интердиктом, а потом, сначала открыто, а затем тайно пыталась подорвать свободу сицилийских церквей, и все это с предполагаемой целью сбора доходов для обеспечения очередного вторжения анжуйцев. Церковь не просто разозлила верующих, которые с таким рвением и радостью откликнулись на восстановление мира, но в глазах многих людей потеряла и свой духовный авторитет. Поэтому на почве кипения народного негодования и проповедей евангелических монахов, последователей Арнольда де Вилановы, францисканцы-спиритуалы, прибывшие на Сицилию осенью 1312 года, встретили теплый прием.