Чтение онлайн

Это бы еще ничего, но она задумала еще худшее: ссылаясь на сырость квартиры, она до того заклевала своего супруга, что тотъ р?шился отыскать другую конуру въ отдаленномъ квартал?, и чрезъ нед?лю Леа, я, пуховики, горшки, толстыя книги и прочій хламъ очутились въ какомъ-то мрачномъ подземель?. Впродолженіе этой нед?ли меня ни на минуту не выпускали изъ комнаты. Я былъ крайне несчастливъ; меня такъ тянуло къ Рунинымъ, мн? такъ хот?лось успокоить и ут?шить мою б?дную, в?роятно страдающую Олю, что я больше ни о чемъ не думалъ. Чрезъ четыре дня посл? несчастія, постигшаго мои пейсы, приб?жалъ во флигель мой другъ Митя пров?дать меня, но проклятая Леа не позволила ему зайдти ко мн? въ спальню подъ т?мъ предлогомъ, что я страшно боленъ и сплю. Въ тотъ же день пришла и Марья Антоновна. Леа не посм?ла ей отказать. Она зашла ко мн? и съ участіемъ начала меня ощупывать и разспрашивать, но Леа не давала мн? отв?чать и отв?чала за меня.

— Ч?мъ онъ боленъ? я не вижу никакихъ признаковъ бол?зни, спрашивала Марья Антоновна.

— У него сердце болитъ, отв?тила предупредительная Леа.

— То-есть грудь болитъ, хотите вы сказать, пояснила Марья Антоновна.

— По васему грудь, а по насему сердце, упорствовала Леа.

— Вы бы его потепл?е од?ли и прислали къ намъ; ему бы полезн?е поб?гать съ д?тьми, ч?мъ лежать въ этой сырой и мрачной комнат?.

— Какъ, зе, какъ зе! завтра пойдетъ.

Марья Антоновна поцаловала меня и ушла.

— Леа! душечка, голубушка, позвольте мн? пойти къ сос?дямъ, мн? такъ скучно!

— Если ты, мерзавецъ, еще разъ заикнешься объ этомъ, то я все, все р?зскажу. Хитрая Леа догадывалась, что мои пейсы пали жертвой христіанства и — мстила по своему.

Дня черезъ два свершилось наше торжественное перекочеваніе. Сердце кое невыразимо ныло при мысли разстаться навсегда съ моими друзьями, съ моей дорогою Олей! Мн? хот?лось хоть заб?жать къ Рунинымъ попрощаться, но проклятая Леа не позволила. Когда я, съ понурой головой и со слезами на глазахъ, объ руку съ Леей проходилъ дворъ, въ который мн? не суждено было уже возвращаться, на крылечк? стояли Митя и Оля.

— Прощай, Гриша! закричалъ мн? Митя довольно дружески.

Оля взглянула на меня насм?шливо, сд?лала своими пухлыми губками какую-то презрительную гримаску, повернула и скрылась, не сказавъ ни одного ласковаго слова. Такая обида со стороны Оли до того меня опечалила я возмутила, что я забылъ отв?тить и Мит? на его прив?тливое прощаніе.

— Дуракъ! угостилъ меня Митя, какъ въ былое время, и скрылся. Но на этотъ разъ я совс?мъ не обид?лся. Я почти его не слушалъ, а думалъ объ Ол?; и что-то очень горькое думалъ мой д?тскій мозгъ.

У меня, въ запас?, остался еще одинъ другъ: мой товарищъ по хедеру, мой добрый, бл?днолицый Ерухимъ.

Я чувствовалъ всю вяну мою предъ нимъ: съ т?хъ поръ, какъ я сошелся съ Руниными, я какъ будто охлад?лъ къ нему. На самомъ же д?л?, моя относительная несообщительность съ старымъ моимъ товарищемъ произошла не отъ отхлажденія моихъ дружескихъ чувствъ, а всл?дствіе какой-то безсознательной таинственности, въ которую я облекалъ мои отношенія къ христіанскимъ друзьямъ.

Т? изъ евреевъ, которые помнятъ сколько нибудь плачевное старое время, не забыли, конечно, и того, что между евреями и русскими ихъ соотечественниками лежала та р?зкая, враждебная черта, чрезъ которую ни одна, ни другая сторона не р?шалась перешагнуть, какъ не р?шается солдатъ, въ военное время, перешагнуть за черту непріятельскаго лагеря. Чрезъ эту черту переходить р?шались только при случа?, съ одной стороны, такія св?тлыя личности, какъ Марья Антоновна, отрицавшая всякую нетерпимость, а съ другой — переб?жчики, побуждаемые корыстолюбіемъ и перспективой матеріальныхъ выгодъ. Нельзя сказать, чтобы въ еврейскомъ лагер? тогдашняго времени не встр?чались такія же хорошія личности, какъ Марья Антоновна, но личности эти им?ли благоразуміе не соваться туда, куда ихъ не просятъ. Кто наблюдательно всматривался въ отношенія, существующія даже теперь между русскими и евреями, бол?е или мен?е сошедшимися на общественной арен?, тотъ, конечно, подм?тилъ, что еврей съ благодарностью принимаетъ всякую ласку отъ русскаго, готовъ за эту ласку вознаградить сторицей. Напротивъ того, въ лиц?, манер?, голос? и д?йствіяхъ русскаго, даже и расположеннаго къ еврею, всегда обнаруживается н?что покровительственное, н?что такое, что шопотомъ говоритъ всякому еврею, мало-мальски сознающему собственное достоинство: «Я могъ бы, и им?ю полное право, тебя презирать; но ужь куда ни шло, подамъ теб? руку, во имя гуманности и прогресса»! Если подобный шопотъ слышится еврейскому уху даже теперь, то что же слышалось этому уху въ то ужасное время? Если ни духъ времени, ни усп?хи науки, ни протесты европейской гуманности, ни благой починъ правительства не вліяютъ еще на столько, чтобы окончательно искоренить предуб?жденія, в?ками укоренившіяся противъ евреевъ, то какъ смотр?ли на евреевъ въ то печальное время, когда они сами были далеки отъ всякой уступчивости, отъ всякой готовности къ сліянію съ прочими соотечественниками? О, то было страшное, позорное для евреевъ время!

Т?мъ не мен?е, за невозможностью вид?ть Руниныхъ попрежнему, мн? нужно было хоть говорить съ к?мъ-нибудь о нихъ… И вотъ, я во всемъ открылся моему другу Ерухиму.

— Теб? не сл?довало этого д?лать, сказалъ онъ мн?, выслушавъ, между прочимъ, разсказъ о несчастномъ случа?, постигшемъ мои пейсы — тебя Богъ наказалъ за сближеніе съ чужими. Что для нихъ пейсы? Обыкновенный, ничтожный клокъ волосъ, тогда какъ для насъ — это святыня!

Я тосковалъ, очень невнимательно занимался уроками, и расплачивался за эту небрежность своими щеками…

— Послушай, Сруликъ, сказалъ мн? чрезъ н?которое время Ерухимъ — ты очень скучаешь о Руниныхъ?

— Очень.

— У меня три сестры, и хоть ни одна изъ нихъ далеко не похожа на ту Олю, которую ты любишь, но я могу тебя познакомить съ новой Марьей Антоновной.

— Кто-жь это?..

— Моя мать. Она еще добр?е твоей Марьи Антоновны.

Я познакомился съ семействомъ Ерухима. Оно состояло изъ отца, матери и трехъ д?вочекъ. Ерухимъ былъ старше своихъ сестеръ. Старшіе два брата Ерухима были уже давно женаты, и жили отд?льно отцами собственныхъ семействъ. Д?вочки мн? не понравились, какъ своими безжизненными, хотя и красивыми личиками, такъ и флегматичностью походки и неграціозностью манеръ, но отецъ и мать понравились чрезвычайно. Перлъ, мать Ерухима, обласкала меня какъ роднаго. Я часто началъ пос?щать это доброе семейство.

Зима была уже совс?мъ на исход?. Наступилъ праздникъ пасхи. Родители Ерухима упросили моихъ опекуновъ отпустить меня къ нимъ на первую вечернюю, торжественную трапезу (сейдеръ). Я чрезвычайно былъ радъ всякому случаю, вводившему хоть сколько нибудь разнообразія въ мое существованіе, и съ восторгомъ принялъ это приглашеніе.

Наступилъ канунъ праздника. Прямо изъ синагоги Ерухимъ, отецъ его и я отправились въ ихъ домъ. Родители Ерухима занимали всего три небольшія комнатки. Первая играла роль залы, гостиной, столовой и кабинета, сл?дующая служила спальной, а посл?дняя, самая большая, была д?тской. Это маленькое жилище, неизобиловавшее ни роскошью меблировки, ни комфортомъ, отличалось чистотою и опрятностью. Хозяйка дома, сама всегда чистенькая и опрятная, ум?ла и въ будни придавать каждому уголку праздничный видъ; теперь же, ради такого праздника, для котораго сама религія предписываетъ особенную чистоту, комнатки эти, въ буквальномъ смысл? слова, блест?ли. Некрашенный досчатый полъ былъ выскобленъ и такъ тщательно вымытъ, что казался совершенно новымъ. Въ восточномъ углу, подъ кивотомъ, стоялъ простой столъ, покрытый б?лою какъ сн?гъ скатерью. У стола, на одномъ конц?, было устроено изъ трехъ стульевъ особаго рода с?далище, на манеръ кушетки, нагруженной подушками въ б?лыхъ наволокахъ; съ об?ихъ сторонъ этого с?далища, вокругъ стола, были разставлены съ большой симметріей семь простыхъ стульевъ. На стол?, противъ каждаго стула, стояла тарелка, лежали ножъ, вилка, и между ними находился небольшой стаканчикъ. По середин? стола красовались: графинчикъ съ водкой и два большихъ графина съ кр?пкимъ и сладкимъ виномъ. На особыхъ тарелкахъ покоились хр?нъ ц?льный, хр?нъ тертый, лукъ, вареныя крутыя яйца, и еще какая-то масса с?роватаго цв?та. У почетнаго с?далища стоялъ особый приборъ, на которомъ лежали три пр?сника, тщательно укрытые чистымъ полотенцемъ. Для меня эти церемоніи и порядки были неновы, но никогда еще они такъ не бросались мн? въ глаза, какъ въ этотъ разъ; вс? эти мелочи, въ ихъ опрятномъ вид?, сообщили и мн? какое-то празднично-торжественное настроеніе духа.

Насъ встр?тила Перлъ съ сладкою улыбкою на устахъ, и съ радостно блестящими глазами, ведя за руки д?тей, од?тыхъ въ новыя ситцевыя платьица. Глава семейства торжественно прив?тствовалъ семью и поздравилъ съ праздникомъ. Семейство отв?тило ему т?мъ же самымъ. Онъ долго и н?жно смотр?лъ въ глаза жены и зат?мъ перецаловалъ дочерей. Перлъ поцаловала Ерухима, а меня, не знаю почему, прив?тствовала какъ взрослаго.

Вся эта семья дышала любовью, радостью и счастьемъ. Отецъ Ерухима, раби Исаакъ, былъ мужчина средняго роста, съ лицомъ правильнымъ и прекраснымъ. Лицо это озарялось карими, большими, честными глазами. На немъ лежалъ отпечатокъ искренней набожности и серьёзности, лишенной всякой т?ни суровости. Его развитый лобъ, разс?каемый р?зкой поперечной морщиной, обрамливался густыми, черными съ прос?дью пейсами. Такая же густая окладистая борода облегала его подбородокъ. Когда онъ улыбался, зубы его блест?ли, какъ слоновая кость. Од?тъ онъ былъ въ черномъ шелковомъ кафтан?, доходившемъ до пятокъ, и опоясанномъ такимъ же шелковымъ, широкимъ поясомъ. Словомъ, вся его наружность внушила мн? высокое уваженіе. Мать Ерухима, Перлъ, тоже показалась мн? въ этотъ вечеръ красив?е обыкновеннаго. Она была еще довольно молода и св?жа. Ея б?лое, чистое лицо, от?ненное черными какъ смоль, дугообразными бровями, изъ-подъ которыхъ св?тились черные же блестящіе глаза, оканчивалось продолговатымъ, неправильнымъ подбородкомъ. Но эта неправильность потому уже не бросалась въ глаза, что наблюдавшій это прекрасное лицо не могъ оторвать своихъ взоровъ отъ постоянной очаровательно-доброй улыбки, песходившей съ ея губъ. Я ее никогда не вид?лъ такой разод?той, какъ теперь. Голова ея покрыта была черной бархатной, особой формы повязкой, унизанной мелкими жемчужинами. Уши украшались серьгами какого-то оригинальнаго образца. На ней была над?та юбка изъ тяжелой, пестрой шелковой матеріи. Талія ея плотно обтягивалась н?сколько помятой бархатной кофточкой, грудь украшалась нагрудникомъ, вышитымъ золотыми и серебряными галунами. Весь этотъ азіатскій костюмъ шелъ какъ нельзя бол?е къ ея южному типичному лицу.

Раби Исаакъ с?лъ на первомъ попавшемся ему стул?. Вс? д?ти обступили его и начали ласкаться. Перлъ стояла н?сколько поодаль, и съ обычной своей улыбкой на устахъ восхищалась этой семейной картиной. Я съ завистью смотр?лъ на этихъ счастливыхъ д?тей, вспоминая суроваго своего отца. Еслибы я ст?снялся, то самъ былъ бы не прочь приласкаться къ раби Исааку. Мн? хот?лось погр?ться хоть у чужаго огонька.

— Моя дорогая Перлъ, обратился раби Исаакъ къ своей жен?:— дожили мы съ тобою до великаго праздника, несмотря на наши тяжкіе гр?хи! дастъ Богъ, доживемъ и до сл?дующаго — ц?лыми и здоровыми.