Чтение онлайн

Съ этими словами онъ повернулся и быстрыми шагами вышелъ въ с?ни. За нимъ посл?довалъ и будочникъ.

Перлъ вскочила на ноги, и быстрымъ взглядомъ окинула комнату.

— Его н?тъ? Его уже увели? убили? О, Боже…

Она опять грянулась вс?мъ т?ломъ на полъ и замолчала.

Раби Исаакъ стоялъ на томъ же самомъ м?ст?, и какъ будто что-то нашептывалъ. Губы его безпрерывно сжимались и разжимались.

Между т?мъ, на крики кухарки сб?жались еврейскіе сос?ди; мужчины принялись ут?шать раби Исаака, женщины разстегнули узкую кофточку безчувственной Перлъ, уложили ее на недавній тронъ ея мужа, и разными способами, холодной водой и булавочными уколами привели въ чувство.

Перлъ лежала съ закрытыми глазами. Раби Исаакъ, н?сколько пришедшій въ себя, прошелся раза три по комнат?, собираясь съ мыслями. Сочувствіе собратьевъ н?сколько успокоило его. Онъ подошелъ къ жен?, и взялъ ея бл?дную руку.

— Перлъ! моя дорогая, милая Перлъ! Приди въ себя. Не убивайся; у тебя есть другія д?ти, пощади меня…

Она вырвала свою руку.

— Гд? онъ? скажи, гд? онъ? завопила она.

— Кто онъ?

— Онъ, онъ, мой сынъ, мой Ерухимъ? говори!

— Ерухимъ… умеръ! отв?тилъ раби Исаакъ твердымъ, р?зкимъ голосомъ.

— Какъ умеръ? вскричали вс? присутствовавшіе.

— Умеръ для семьи, умеръ для своей націи и умеръ для самого себя, сказалъ онъ грустнымъ голосомъ, махнувъ рукою.

Перлъ рыдала, сос?дки украдкою вытирали глаза. Мужнины сурово молчали. Одинаковая тяжкая дума лежала на ихъ лицахъ. Раби Исаакъ подошелъ къ кивоту, раскрылъ его, вынулъ оттуда десять запов?дей, поц?ловалъ ихъ съ благогов?ніемъ, и поднесъ къ страдалиц?.

— Перлъ! вотъ исц?леніе отъ недуговъ души и т?ла, поц?луй Tope и скажи: «На все воля Твоя, о Господи!»

Перлъ оттолкнула мужа. Онъ печально посмотр?лъ на нее, понесъ обратно свою святыню, съ прежнимъ благогов?ніемъ поц?ловалъ и спряталъ ее въ кивот?,

Я стоялъ въ уголку. На меня никто не обращалъ вниманія. У меня сердце надрывалось отъ боли. Мн? плакать хот?лось, глаза у меня гор?ли, но слезъ не было. Мн? хот?лось подойдти къ несчастной матери моего б?днаго, погибшаго друга, но я почему-то не см?лъ, не р?шался, какъ будто и я тутъ въ чемъ нибудь виноватъ. Зач?мъ я открылъ двери этимъ злод?ямъ? «да. и хорошъ же Илья пророкъ!» думалъ я.

Раби Исаакъ зам?тилъ меня. Онъ подошелъ ко мн?, назвалъ меня счастливцемъ и зарыдалъ во весь голосъ. Онъ, этотъ, повидимому, сильный челов?къ, рыдалъ какъ ребенокъ, а я, ребенокъ, тощій и хилый, не могъ заплакать.

Одинъ изъ сос?дей раби Исаака проводилъ меня домой. Мои опекуны напрасно добивались узнать отъ меня подробности печальнаго происшествія. У меня зубы стучали отъ какого-то необыкновеннаго озноба, проб?гавшаго по всему т?лу. Меня уложили и плотно укрыли.

Утромъ я очнулся въ сильномъ припадк? нервной горячки.

Позволю себ? теперь небольшое отступленіе, которое т?мъ бол?е необходимо, что мои читатели не евреи, или же евреи молодаго покол?нія, совершенно незнакомые съ горькой участью евреевъ не очень стараго времени, при чтеніи предыдущей главы, могутъ обвинить меня въ расточеніи слишкомъ большаго количества яркихъ красокъ для такого ничтожнаго, обыденнаго случая, какъ рекрутчина.

— Эка важность, воскликнутъ они: — одного субъекта берутъ въ рекруты, и сколько шуму и воплей! У насъ сплошь да рядомъ рекрутируются десятки тысячъ людей, и д?ло обходится безъ всякихъ драмъ. Вольно же евреямъ уклоняться отъ государственной повинности!

Рекрутская повинность, во всякое время, создавала и создаетъ много семейныхъ дразгь: тамъ мать разстается съ своимъ любимымъ д?тищемъ; тамъ женихъ оставляетъ нев?сту; тамъ молодой отецъ семейства надрывается отъ рыданій, оставляя семью на произволъ судьбы. Но многія изъ этихъ, и имъ подобныхъ драмъ, теряютъ свою поражающую силу отъ вм?шательства здраваго разсудка и мерцающихъ въ перспектив? возможныхъ надеждъ.

Но такихъ рекрутъ, какъ десятил?тній Ерухимъ, нельзя ни урезонить, ни ут?шить. Онъ не понялъ и не пов?рилъ бы никакимъ ут?шеніямъ, никакимъ надеждамъ. Его похожденія, о которыхъ я разскажу въ продолженіи моихъ записокъ, наглядно докажутъ моимъ читателямъ, что еслибы Ерухимъ пов?рилъ какимъ-нибудь надеждамъ, то былъ бы совершенно неправъ. Евреи-солдаты, въ прежнія времена, не допускались къ фронтовой служб?: они тянули лямку въ деньщикахъ, барабанщикахъ и музыкантахъ. Тутъ далеко не уйдешь, яснымъ соколомъ не взглянешь и генераломъ не возвеличишься. Мой Ерухимъ не двадцатипятил?тній Иванушка, дышущій силой и здоровьемъ, привычный къ физическому труду, и даже къ кулачному бою и молодецкой выпивк?. Это — бол?зненный, хилый ребенокъ, забитый еврейскими учителями, запуганный съ д?тства, съ зачатками пожизненнаго геморроя и золотухи. Для него русскій языкъ — китайская грамота; онъ дрожитъ предъ каждымъ уличнымъ мальчишкой, а солдата боится пуще его страшнаго ружья. Непосредственно изъ объятій чадолюбивой, еврейской матери, онъ переходитъ въ ежовыя лапы солдата-дядьки; отъ учительской скамьи, на которой онъ выросъ скорчившись въ три погибели, онъ переходитъ къ военной вытяжк? и выправк? прежнихъ временъ; посл? д?тской розги меламеда и пощочинъ чахоточной его руки, онъ, безъ всякихъ постепенныхъ переходовъ, подвергается сразу солдатскимъ фухтелямъ, палкамъ и кулачному мордобитію. Хороша перспектива! Что касается до того, чтобы чего-нибудь дослужиться, то объ этомъ еврей и помыслить не см?лъ: онъ могъ служить и в?рой, и правдой, могъ быть и трезвымъ, и способнымъ, и честнымъ, и расторопнымъ, и все-таки, въ деньщицкой с?рой шинели, пробарабанить или протрубить свои двадцать-пять л?тъ службы, съ прибавкой еще н?сколькихъ л?тъ не въ зачетъ, а зат?мъ возвратиться въ свое, или чужое еврейское общество, избитымъ, нищимъ, кал?кой, отуп?вшимъ, огруб?вшимъ, безъ крова и пристанища, безъ дневнаго пропитанія. Хороша карьера!

Но почему евреи отдавали въ солдаты такихъ малол?токъ? На этотъ вопросъ я могу отв?тить съ большимъ знаніемъ, ч?мъ на вопросъ: для чего такихъ д?тей принимали?

Какъ камень, брошенный въ воду, вызываетъ не одно м?стное волненіе поверхности воды, а безчисленное множество круговъ, на довольно дальнемъ разстояніи, такъ и всякое неразумное соціальное правило или привычка, вкравшаяся въ складъ какого-нибудь общества, отзываются непоправимымъ вредомъ тамъ, гд? его вовсе не ожидаютъ. Неразумное правило еврейскаго общества женить сыновей въ д?тскомъ почти возраст? размножало нищихъ и паразитовъ, и ставило общество въ печальную необходимость отбывать рекрутскую повинность преимущественно малол?тками. Только они одни не усп?ли еще сд?латься отцами семействъ; вс? прочіе, которыхъ можно назвать рабочей силой, были уже обременены женами и д?тьми. Отдай подобнаго члена въ военную службу, и вся семья, скудно питавшаяся парою рукъ или мозговою работою одного челов?ка, должна повиснуть на ше? сердобольнаго еврейскаго общества. Вотъ почему, большею частью, накоплялись ц?лыя роты еврейскихъ д?тей-мальчиковъ, влачившихъ за собою свои непом?рно-длинныя казенныя шинели, и утопавшихъ въ своихъ глубокихъ, солдатскихъ, с?рыхъ фуражкахъ; вотъ почему, эти несчастныя д?ти приводились къ пріему, какъ очистительныя жертвы. Всякая мать отданнаго въ рекруты сына молила Бога послать ему скорую смерть, и избавить его отъ долгихъ страданій. Вотъ почему раби Исаакъ ут?шалъ свою несчастную Перлъ т?мъ, что сынъ ихъ «умеръ для семьи, умеръ для своей націи и умеръ — для самаго себя». Это значило: нечего о немъ и думать, незач?мъ и плакать.

Но для чего же принимались подобные рекруты? В?роятно, въ томъ мн?ніи, что ранняя солдатская школа жизни воспитаетъ изъ нихъ лучшихъ солдатъ. Но стоило ли трудиться изъ-за того, чтобы воспитать какого-нибудь деньщика или барабанщика? А саолько ихъ запруживало военные госпитали, сколько умирало!

Возвращаюсь къ своему разсказу.

Моя бол?знь была чрезвычайно опасна и продолжительна; я стоялъ на краю могилы, но судьб? не угодно было покончить со мною разомъ: она оставила меня въ живыхъ для дальн?йшихъ разсчетовъ. Протекли съ т?хъ поръ десятки л?тъ, но ощущенія, вынесенныя мною тогда, и до настоящей минуты не изгладились изъ моей памяти. Предо много носились какіе-то образы, то страшные, то ласкательно-пріятные, то безобразно-см?шные. — Лица, игравшія какія-нибудь роли въ событіяхъ моего д?тства, постоянно метаморфозировались и м?нялись: Леа вдругъ преобразовалась въ полицейскаго чиновника, мой учитель — въ безжалостнаго ловца, безчелов?чно душащаго б?дную Олю, од?тую въ кафтанъ Ерухима; мизерный еврей-доносчикъ наигрывалъ на скрипк? какіе-то дикіе мотивы, а Перлъ съ мужемъ кружились и прыгали не въ тактъ; Марья Антоновна дралась съ полицейскимъ чиновникомъ, а Ерухимъ, съ жемчужной повязкой матери на голов?, чему-то хохоталъ. Потомъ, вдругъ, наступала какая-то черная, густая тьма; мой мозгъ работалъ и копошился какъ будто гд?-то въ подземельи, до т?хъ поръ, пока что-то тяжелое не рухнуло и не прядушило меня. Я терялъ всякое сознаніе; мои чувства засыпали или замирали…

Однажды, я ощутилъ трепетную, прохладную руку на моемъ лбу. Я почувствовалъ какое-то крайнее утомленіе во всемъ моемъ существ?. Т?ло мое покоилось въ чемъ-то мокро-тепловатомъ; в?ки отяжел?ли какъ свинецъ, такъ, что при всемъ моемъ усиліи, я ихъ приподнять не могъ.

— Жизнь моя, сердце мое, мой б?дненькій Сруликъ! спишь ли ты? послышалось мн?.

«Кто это?» подумалъ я: «в?роятно опять что-нибудь страшное, противное».

Вопросъ, сопровождаемый еще бол?е н?жными эпитетами, повторился.

— Оставь, не безпокой его, пусть себ? спитъ! послышался мн? суровый голосъ отца.

— Я хочу только уб?диться, узнаетъ ли онъ меня. Докторъ ув?рялъ же, что опасность миновалась, и что кризисъ кончился благополучно.

Я ясно разслышалъ голосъ моей матери. Мн? хот?лось заплакать отъ наплыва какого-то чувства, но нервная система, казалось, пол?нилась сд?лать нужное для этого усиліе. Я собралъ вс? свои силы, и полуоткрылъ глаза. Я ясно увид?лъ лицо моей матери, орошенное слезами, и встр?тилъ ея ласкающій взоръ. Я сд?лалъ еще одно усиліе, и вяло улыбнулся. Мать прильнула къ моему лбу. Я, в?роятно, опять погрузился въ сонъ.