Чтение онлайн

— Сегодня я непрем?нно пойду съ тобою. Увидимъ, что это за шутъ гороховый. Если насм?шитъ меня, пожалуй, подарю ему что-нибудь. Куда ни шло.

Я внутренно подсм?ивался надъ чванливою заносчивостью моего откупнаго пріятеля и надъ т?мъ унизительнымъ пренебреженіемъ, съ которымъ онъ относился заглазно къ челов?ку, несравненно выше его по уму и учености, но счелъ за лучшее смолчать.

Приближаясь къ л?су, мы издали зам?тили уже Сруля, сидящаго на трав?, и Хайкела лежащаго подъ деревомъ въ своей любимой поз?, лицомъ внизъ.

— Это онъ? спросилъ меня Кондратъ, указывая издали тросточкой на Хайкела, и скорчивъ презрительную рожу. — Фу! какой же онъ грязный и обшарпанный, вашъ Соломонъ мудрый!

— Можешь возвратиться, если теб? ненравится, отв?тилъ я ему съ досадой, которую я сдержать не могъ. Я оставилъ Кондрата, поб?жалъ впередъ и со всего размаха навалился на шута.

— Тише, б?сёнокъ. Горбъ раздавишь. Вся талмудейская мудрость разомъ хлынетъ оттуда и ты же захлебнешься.

— Подними-ка голову, да посмотри кто сюда идетъ.

— Л?нь. Самъ скажи кто?

Я ему назвалъ откупнаго франта.

— А!!! протянулъ онъ, раскрывъ свою пасть, какъ удавъ, собирающійся проглотить кролика, Онъ вскочилъ на ноги, стадъ въ какую-то см?шную позу, опустилъ свою уродливую голову на передній горбъ, и скорчилъ свое лицо въ какую-то смиренную. несчастную гримасу.

Кондратъ величественно подошелъ. Окинувъ нищаго горбуна насм?шливымъ взглядомъ, онъ не удостоилъ его даже поклона, и нер?шительно началъ опускаться на траву.

— Ваше высокоблагородіе, обратился къ нему Хайкелъ униженно и плачевно: — будьте осторожны, можете какъ-нибудь испачкать свое божественное платье и простудиться можете, боже сохрани! А вотъ, я подстелю вамъ свой кафтанъ. Съ этими словами онъ наскоро сорвалъ съ себя свой кафтанъ и заботливо разостлалъ его на трав?.

Сруль удивленно смотр?лъ на унижающагося философа. Я зналъ, что онъ насм?хается надъ франтомъ, и былъ очень радъ тому.

— Хайкелъ, зач?мъ ты называешь его благородіемъ? онъ же вашъ братъ, еврей.

— Врешь, крыса, баринъ этотъ не похожъ на еврея, н?тъ, н?тъ, н?тъ!

— Н?тъ, я, еврей, подтвердилъ Кондратъ на еврейскомъ жаргон?, очень довольный, повидимому, т?мъ, что даже еврей не принимаетъ его за еврея.

— Такъ ты еврей? давай же кафтанъ назадъ. Онъ грубо вытащилъ изъ-подъ франта кафтанъ, постлалъ самому себ? и разлегся какъ у себя дома.

— Сруликъ! ты гд? выкопалъ этого павлина? спросилъ онъ меня сердито.

— Я вижу, что ты на самомъ д?л? — шутъ, отнесся къ нему Кондратъ, желая его кольнуть. — Вм?сто грубостей, ты бы лучше гримасу какую-нибудь намъ состроилъ.

Хайкелъ не заставилъ себя просить. Онъ с?лъ, приставилъ руку къ носу такъ, что его лицо разд?лилось на дв? части, и онъ обратился къ франту. Мы вс? залились отъ см?ха: одна половина лица шута хохотала, а другая половина плакала.

— Браво! одобрилъ франтъ и захлопалъ въ ладоши.

— А знаешь ты, павлинушка, это значитъ? спросилъ его Хайкелъ угрюмо.

— Н?тъ, не знаю.

— Это значитъ, что одна половина моего я оплакиваетъ меня, а другая половина осм?иваетъ тебя.

— Не понимаю.

— Постой, объясню: меня оплакиваетъ потому, что челов?къ принялъ образъ скота, а тебя осм?иваетъ потому, что скотина приняла образъ челов?ка.

— Какъ ты см?ешь? вспылилъ Кондратъ, замахнувшись тросточкой. Горбунъ, не обращая на него вниманія, л?ниво обвелъ вокругъ себя глазами, и зам?тивъ вблизи молодой отростокъ, вяло протянулъ руку и мигомъ вырвалъ его.

— На, братъ, обратился онъ къ франту, подавая ему отростокъ. — Твоимъ прутикомъ ты только щекотать меня будешь. Я люблю чувствовать, даже тогда, когда меня бьютъ.

— Вотъ чудакъ! улыбнулся франтъ — не будемъ ссориться.

— Гм! я не желаю этого: я хочу только свободно говорить и другимъ не запрещаю. Брани меня, только порядкомъ объясни, за что.

— А ты же за что меня бранишь?

— Хорошо. Ты в?руешь въ Бога?

— Вотъ вопросъ! Конечно.

— Въ ветхій зав?тъ в?руешь?

— В?рую.

— По ветхому зав?ту можно брить бороду?

— Н?тъ.

— Зач?мъ же ты бр?ешь?

— Такъ красив?е.

— То-есть, удобн?е для тебя?

— Да.

— Значить, хоть брить бороду и нельзя, но ты все-таки бр?ешь, потому что теб? это пріятно? А то, что тебя будутъ пороть на томъ св?т?, этого ты не боишься, потому что это когда-то еще будетъ? Да?

— Разум?ется.

— Ну, значитъ ты — дрянь, ты опасная дрянь.

— Почему?

— Ты челов?къ безъ правилъ: уб?жденъ въ одномъ и д?лаешь другое. Поступаешь такъ, потому что теб? такъ хочется, а не потому, что такъ поступить можно или должно. Я почти вс?хъ людей не люблю: злыхъ, — потому что они вредны, добрыхъ, — потому что они слабы, глупыхъ, — потому что они скучны, умныхъ, — потому что они заносчивы, уродливыхъ, — потому что я на нихъ похожъ, а красивыхъ потому, что я на нихъ не похожъ, но бол?е всего презираю людей безъ характера, людей д?йствующихъ не по уб?жденію, а подъ вліяніемъ момента. Это самые опасные люди.

— Ну, а ты-то самъ каковъ?

— Я — тоже дрянь, только другой масти.

— Какой же масти?

— Некрасивой. И ты, и я — одного поля ягода, одного ор?шника ор?хи. Только я — ор?хъ съ здоровымъ ядромъ, и въ грязной, скорлуп?, а ты — ор?хъ въ скорлуп? чистой, да свищъ. Вотъ, кабы мое ядро да въ твою скорлупу, — тогда вышелъ бы ор?хъ на славу!

Посл? этото свиданія, пріятели мои бол?е ужь не встр?чались. Я не старался ихъ сблизить, понимая что въ нихъ затаены какія-то враждебные элементы, отталкивающіе одного отъ другаго. Это — два переходныхъ еврейскихъ типа, слитіе которыхъ должно было породить третій типъ совершеннаго, порядочнаго еврея. Такіе пустые, элегантные свистуны, какъ Кондратъ Борисовичъ, и такіе циническіе, но съ д?льнымъ и трезвымъ содержаніемъ Хайкели, къ сожал?нію, встр?чаются еще до сихъ поръ въ изобиліи между евреями. Дай Богъ, чтобы они какъ можно скор?е выродились, или метаморфозировались въ третій, бол?е законченный типъ.

Съ этого достопамятнаго дня, я почувствовалъ совершенное охлажденіе къ моему щеголеватому пріятелю. Я хотя и сталкивался съ нимъ довольно часто въ откупной контор?, хотя и пользовался его книгами, но сознавалъ въ душ?, что ничего полезнаго отъ него почерпнуть не могу. За то я съ горячностью привязался къ Хайкелю, котораго отъ души полюбилъ. Часто я, бывало, по ц?лымъ часамъ высиживалъ у него въ его убогой, грязной конур?. Съ какимъ бы вопросомъ я къ нему ни обращался, я всегда получалъ самый логичный, искренній и честный отв?тъ. А вопросы, какъ грибы, выростали въ моей молодой голов? и рвались наружу, не давая мн? покоя. Онъ постепенно, методически развивалъ во мн? наклонность къ мышленію и анализу; онъ объяснялъ мн? вещи, которыхъ я не могъ бы въ то время ни услышать, ни вычитать. Онъ познакомилъ меня съ горькою судьбою моей націи, съ ея прошлымъ и настоящимъ. Онъ даже пророчилъ многое, что на моихъ глазахъ ужь сбылось, и многое, что, в?роятно, рано или поздно, сбудется…

По м?р? того, какъ дружба наша закр?плялась, Хайкелъ, мало по малу, отбрасывалъ шутовской тонъ и въ конецъ преобразился въ серьёзнаго, глубокомысленнаго профессора, съ горячностью и любовью передающаго все свое нравственное содержаніе любознательному ученику.

— Посмотри, другъ мой, на грязныя ст?ны моей собачьей понуры и помни, что это твой университетъ. Я — твой первый профессоръ.

— Отчего же ты не учишь многихъ, такъ точно, какъ меня?

— Не вс? воспріимчивы къ моей наук?. Притомъ, попробуй пересказать евреямъ то, чему я тебя учу, и увидишь, что завтра же мн? придется опять б?жать куда-нибудь. Я усталъ. Будетъ съ меня.