Чтение онлайн

За мою выходку досталась, в?роятно, порядочная головомойка отцу. За об?домъ, онъ мрачно обратился во мн?:

— Ты чего чванишься? Хочешь, чтобы выгнали и тебя, и меня?

Въ свое оправданіе я разсказалъ, какому униженію я подвергаюсь постоянно, при встр?чахъ съ сыномъ откупщика. Но оправданіе это, какъ казалось, не возым?ло ожидаемой силы на отца. Онъ нетерп?ливо меня слушалъ и въ глазахъ его св?тился приказъ не разсуждать, а повиноваться; но мать моя до того разъярилась, что отецъ, предвидя бурю, во время смолчалъ.

— Какъ, этотъ гнилой, чахоточный поросенокъ, этотъ будущій ренегатъ, этотъ богопреступный модникъ, будетъ изд?ваться надъ моими д?тьми, надъ моимъ б?днымъ сыномъ? Какъ, я, гордящаяся предками, украшавшими собою еврейскую націю, потерплю такое постыдное униженіе? Да я въ кухарки пойду служить, я собственными руками землю копать стану, а не дамъ д?тей въ обиду…

И мать расходилась до того, что отецъ, махнувъ рукой, счелъ за лучшее ретироваться скорымъ шагомъ въ свое подземное, кабачное царство, называемое подваломъ. Я горячо поцаловалъ мать. Она обвила мою шею, лихорадочно прижимала меня къ сердцу, осыпала поцалуями и обливала горькими слезами. Все, что накопилось у меня на душ? противъ моей матери, впродолженіе многихъ годовъ, все исчезло; я все простилъ ей. Въ эту минуту я обожалъ ее.

Кабачный принцъ учился на фортепіано. Само собою разум?ется, что для этого счастливца былъ выписанъ самый лучшій рояль тогдашняго времени. Рояль этотъ пом?щался въ большой зал? второго этажа, пять оконъ которой выходили на улицу. Рояль издавалъ очаровательные, п?вучіе звуки, казавшіеся еще звучн?е отъ великол?пнаго резонанса большой и высокой залы. Музыку преподавали принцу два учителя, чередовавшіеся между собою. И по этой части повторялась та же самая дрессировка, какъ и по вс?мъ остальнымъ отраслямъ образованід. Учителя наигрывали своему ученику заданный урокъ по сту разъ. Очень часто, соскучившись своимъ однообразнымъ; неблагодарнымъ трудомъ впродолженіе двухъ или трехъ часовъ, учителя, чтобы разс?ять скуку, принимались за разыгрываніе ц?лыхъ концертныхъ пьесъ, не входившихъ, конечно, въ программу музыкальнаго преподаванія бездарному ученику. Я зам?тилъ эту манеру учителей и очень часто прислушивался подъ окномъ, возл? котораго стоялъ рояль, поджидая, пока прекратится повтореніе одной и той же гаммы, одной и той же плоской музыкальной фразы, и польются т? живые звуки, которые всегда такъ сладостно потрясали мою нервную систему.

Съ т?хъ поръ, какъ я показалъ кабачному принцу свои острые зубы, онъ, при встр?чахъ, не помыкалъ уже мною, а довольствовался т?мъ, что, фиксируя меня нагло-презрительнымъ взглядомъ, насвистывалъ такимъ образомъ, какъ обыкновенно насвистываютъ при появленіи какой-нибудь заб?глой собачонки.

Однажды, идя мимо дома откупщика, я услышалъ одну изъ т?хъ музыкальныхъ пьесъ, которыя часто разыгрывались однимъ изъ учителей. Какъ нарочно, пьеса оказалась моей любимицей. Это была какая-то фантазія на темы самыхъ заунывныхъ, русскихъ п?сенъ. Я заслушался и остановился подъ окномъ. какъ-то не зам?тилъ, что мой зл?йшій врагъ сидитъ у раствореннаго окна и глаз?етъ на улицу. Въ самомъ патетическомъ м?ст?, звуки внезапно оборвались и послышался суровый голосъ учителя:

— Вы рады всякому случаю, чтобы не заниматься д?ломъ. Чего вы тамъ не видали? Извольте заняться урокомъ.

— Не хочу! грубо отв?тилъ ученикъ.

Послышались тяжелые шаги. Я поднялъ голову. Учитель-н?мецъ стоялъ у окна.

— Что это за отв?тъ? спросилъ онъ строго.

— Я не могу играть, когда эта свинья слушаетъ.

— Что? недоум?ло спросилъ учитель.

— Я не хочу играть, когда эта свинья тутъ стоитъ и слушаетъ.

Онъ указалъ на меня. Учитель высунулся изъ окна и посмотр?лъ на меня вскользь.

— Что м?шаетъ вамъ этотъ б?дный мальчикъ? Онъ любитъ, в?роятно, музыку, ну, и слушаетъ. А вы доставьте ему это удовольствіе, прибавилъ учитель, улыбаясь иронически.

— Онъ столько же смыслитъ въ музык?, сколько свинья къ апельсинахъ, съострилъ ученикъ и плюнулъ на меня.

— Такую музыку, какъ твоя, никакая свинья слушать не захочетъ; ты своими фальшивыми звуками любую свинью уморишь, сказалъ я и отошелъ.

Я съострилъ не очень умно, но тогда я былъ очень доволенъ своей находчивостью и наслаждался безсильною яростью молодаго денежника. Еслибы въ эту минуту явился мн? Мефистофель, я съ радостью отдалъ бы ему свою душу, чтобъ восторжествовать надъ моимъ врагомъ. Во что бы то ни стало я долженъ научиться музык?, шепталъ я про себя, я долженъ научиться музык?, чтобы доказать этому негодяю, что я выше его. Мое раненое самолюбіе не давало уже мн? покоя. Во сн? и на яву меня неотвязно пресл?довала одна и та же мысль, одно и то же желаніе: учиться музык?. Еслибы какой-нибудь великій маэстро могъ заглянуть въ мой внутренній міръ, онъ бы не усомнился въ моемъ высокомъ призваніи, и — увы! былъ бы кругомъ обманутъ. Все это музыкальное броженіе проистекало совс?мъ не отъ призванія, а отъ необузданнаго самолюбія, всец?ло управлявшаго мною. Этотъ всесильный рычагъ, могъ бы поднять меня на всякую высоту, погрузить въ самую преисподнюю и довести даже до плахи. Понятно, почему я почувствовалъ такую горячую благодарность къ Хайкелю за его готовность осуществить самое зав?тное мое желаніе.

Хайклъ сдержалъ слово: онъ представилъ меня глав? еврейскаго оркестра и его семейству, а чрезъ н?сколько дней, я былъ уже на дружеской ног? со вс?мъ музыкальнымъ персоналомъ.

Новая сфера, въ которой я нечаянно очутился, своеобразный колоритъ семейныхъ и житейскихъ отношеній этой среды, сд?лали на меня такое странное, но вм?ст? съ т?мъ невыразимо-пріятное впечатл?ніе, что я не могу пройти его молчаніемъ.

Въ самой грязной части города, на самомъ многолюдномъ еврейскомъ подворь?, въ самой отвратительной подземной лачуг? резидировалъ великій маэстро, счастливый обладатель н?которой таинственной «черной скрипки», глава оркестра, онъ же дирижеръ и первая скрипка.

День былъ теплый и ясный. Л?то было уже на исход?, но въ воздух? носился еще запахъ пахучей садовой травы, благодаря изобильной растительности города П., бол?е похожаго на дачу, ч?мъ на обыкновенный, пыльный, русскій городъ. А потому, переступивъ порогъ подземнаго жилья моего будущаго учителя музыки, я т?мъ бол?е былъ пораженъ пахнувшими на меня сыростью и вонью. Меня разомъ обдалъ зыкъ и крикъ ц?лаго стада грязныхъ, дикихъ, полунагихъ д?тей. Свыкнувшись, наконецъ, съ полумракомъ, я съ любопытствомъ осмотр?лся кругомъ и былъ крайне удивленъ представившеюся глазамъ моимъ картиной.

Комната была до того длинна и узка, что скор?е им?ла видъ корридора, ч?мъ жилой комнаты. Ст?ны были во многихъ м?стахъ лишены всякихъ сл?довъ штукатурки и поб?лки. Потолокъ и углы были ус?яны паутиной вс?хъ видовъ и разм?ровъ. Дв? или три группы нечесанныхъ, немытыхъ ребятишекъ, малъ-мала меньше, наполняли комнату. Они кувыркались, вц?пившись въ волосы другъ другу, хохотали, рев?ли и мяукали на вс? лады, не обращая на насъ никакого вниманія. Большой, ветхій, грязный столъ, и три или четыре такіе же табурета составляли всю меблировку пріемной. По ст?намъ вис?ли разные музыкальные инструменты, въ самомъ живописномъ безпорядк?. Между ними, на громадномъ гвозд?, вис?лъ кожаный м?шокъ, хранившій молитвенныя принадлежности. Сверхъ святыни этой, на томъ же гигантскомъ гвозд?, красовался в?нокъ самаго крупнаго лука. Такіе же поэтическіе в?нки украшали собою контрбасъ, им?вшій конструкцію корыта, бубны и цимбалы. У стола, вц?пившись тоненькой, костлявой ручонкой за ножку стола, шатался и переминался на чахоточныхъ ножкахъ крошечный, бол?зненный ребенокъ. Порванная, испещренная какъ географическая карта, рубашонка, была поднята и заткнута за воротникъ. Страшно было смотр?ть на бол?зненную худобу этого жалкаго ребенка и на его непом?рно раздутое брюшко, совершенно обнаженное. Придерживаясь одной ручонкой за ножку стола, онъ прижималъ другою къ своему крошечному сердечку громадный калачъ, и горько рыдалъ. Рев?ть и роптать на свою жестокую судьбину онъ им?лъ полное право, потому что къ другой ножк? стола былъ привязанъ б?лый, старый п?тухъ, и эта воинственная птаха клевала несчастнаго своего сос?да куда ни попало самымъ жестокимъ, кровожаднымъ образомъ.

Я бросился-было спасать б?днаго ребенка отъ п?туха, но Хайклъ, схвативъ меня грубо за руку, удержалъ мой великодушный порывъ.

— Если ты осм?лишься пом?шать п?туху, то будешь им?ть д?ло со мною, прошип?лъ онъ надъ моимъ ухомъ.

— Ты съума сошелъ, что ли? изумился я.

— П?тухъ этотъ им?етъ полное право мстить; ну, пусть и мститъ по своему.

— За что же мстить?

— Его обрекли на смерть за дурацкую челов?ческую голову [67] . Какая-нибудь каналья нагр?шитъ, а б?дному, невинному п?туху приходится поплатиться за это жизнью. Онъ предчувствуетъ свою насильственную кончину и вымещаетъ гн?въ на этомъ замарашк?.

— Ч?мъ же виноватъ ребенокъ?

— За невозможностью клевать своего убійцу, онъ клюетъ его потомство.

— Но справедливо ли это?

— Конечно. Иначе, Іегова не мстилъ бы людямъ за прегр?шенія ихъ предковъ; иначе, уличные мальчишки не пресл?довали бы тебя за то, что во время оно н?сколько жестокихъ фанатиковъ распяли основателя христіанства. Оставь въ поко? п?туха, говорю я теб?!

Кровавымъ замысламъ п?туха и Хайкеля не суждено было, однакожъ, осуществиться. Въ боковую полуотворенную дверь, какъ буря ворвалась маленькая, полная, но т?мъ не мен?е, живая, какъ ртуть, старушка. Не зам?тивъ насъ, она, хохоча, бросилась на кучу д?тей и начала такъ быстро барабанить по головкамъ и спинкамъ маленькихъ дикарей, что въ мигъ пискъ унялся и д?ти, вскочивъ на ноги, гурьбой поб?жали и юркнули за дверь. При этомъ неожиданномъ интермеццо, п?тухъ, забывъ о своей мести и поднявъ лапу, съ любопытствомъ повернулъ голову въ нашу сторону. Воспользовавшись этой оплошностью, ребенокъ, своимъ калачомъ, такъ хватилъ врага по голов?, что тотъ свалился съ ногъ и, въ свою очередь, завопилъ.