Чтение онлайн

Скомородов предварял речью все поэтические «вечера» (ставлю в кавычки, поскольку проходили они днем), и речью же эти самые «вечера» завершал.

– Сегодня здесь собрались не только те, кто уже преуспел на поэтической ниве, но и те, кто только делает первые шаги… – Всю эту выспреннюю пошлость он нес с абсолютно серьезным лицом. Собравшиеся в зале молодые (и уже изрядно помятые) литераторы оживленно хлопали.

Поначалу я наблюдал всю эту жалкую пиздобратию с умильным лицом олигофрена, пока не понимая, куда попал. «Вот они, – думал я, – люди искусства. Вот они – настоящие люди. А нам всем лишь бы нахапать побольше. Деньги, деньги, деньги… Пора бросать этот опасный бизнес к чертовой матери. От него один душевный непокой. Мое место здесь – среди них». Меня не смущало даже то, как неприглядно они выглядят – неаккуратно одеты, некрасиво, на некоторых мешковатые брюки и пиджаки, другим наоборот – одежда мала, вся мятая, в пятнах, длинные немытые волосы, козлиные бороденки. Девушки все, как на подбор, уродины. За исключением нескольких. Но их сюда явно занесло по ошибке. А может, явились со своими чокнутыми кавалерами.

Я, в общем-то, человек неиллюзорного склада ума. Мыслю сугубо рационально и четко. Математическая логика и здравый расчет – главные составляющие моей личности. Разочарование наступило быстро. Достаточно было понаблюдать за поэтами пару часов, чтобы навсегда преисполниться к ним (ущербным существам обоего, часто – среднего, пола) глубокой жалостью. Слушателей в зале не было совсем, одна только пишущая публика. Все они ждали момента, чтобы выбежать на сцену – и прочесть своё, сокровенное, выплеснуть дрянные стишки в зал прямо из глубин больного подсознания. Подарив собравшимся незабываемую встречу с тем, что они считали искусством, чтецы немедленно зал покидали. Поэтому во время жеребьевки все жаждали оказаться первыми – конечно, первыми, ведь можно уйти пораньше, и остальных слушать не придется. Я читал свои тексты, увы, самым последним. Поэтому к тому моменту, когда я должен был подняться на сцену, в зале остался только Скомородов, его девочка-протеже и ваш покорный слуга.

– Тогда я, наверное, не буду читать, – пробормотал я, пребывая в замешательстве. С иллюзиями вообще расставаться довольно тяжело. Но мне уже все было понятно.

– Не надо, – милостиво разрешил Скомородов. – Не думаю, что вы нас сильно удивите.

Хамил он не в первый раз. Сразу после знакомства Скомородов заявил:

– Читал… Много думал… А думал я вот о чем. Не лучше ли вам заняться чем-то другим, молодой человек, пока не слишком поздно? – И заклокотал, похрюкивая. Так он смеялся.

Мне, очевидно, следовало оценить его чувство юмора. Но я не оценил. И тогда Скомородов, с удовольствием глядя в мою мрачную физиономию, сообщил, что остроумие – главное из человеческих качеств. И если я им не обладаю, то ему меня жаль. Он, вообще, сразу меня невзлюбил. По одной простой причине. Юная девочка-протеже, к которой он был неравнодушен, мною заинтересовалась. То ли всему виной нестандартная внешность, то ли особый склад мышления, но экзальтированные девицы ко мне льнули. Может, хотели фото на память в стилистике «Красавица и чудовище». Или были достаточно умны, чтобы оценить мое тонкое остроумие. Девочка. Он ценил в ней многое. Восемнадцать лет. Кругозор. Открытость миру. Способность чувствовать поэзию. Правда, не его, но все же… Умение сопереживать, любить. Прямые темные волосы. Влажные большие, как у нерпы, глаза. Мягкие линии фигуры. Пятьдесят килограммов сочной молодой плоти. Такой похотливый козел, как Скомородов, не мог не заинтересоваться юной поэтессой. Стихи она, увы, тоже писала отвратительные.

Увидев, что мы разговариваем, Скомородов прервал собственное выступление, слетел со сцены, пробежал через зал и придвинулся к нам вместе со стулом.

– Говорите? – бахнул он. – О чем… го-говорите?! – От стремительности перемещения он слегка запыхался. Возраст сказывался.

Девочка поскучнела. Поэт в летах с мешками под глазами ее больше не развлекал.

– Так… ни о чем, – проговорила она с унылой интонацией.

– Выйдем покурить, молодой человек, – предложил мне Скомородов.

– Пойдемте, – согласился я.

Когда мы оказались на улице, и он закурил, я поделился с ним своими наблюдениями:

– Здесь, похоже, каждый интересуется только собой.

– Вы заметили? Отлично. С поэтами и писателями часто так. Если много пишешь, поневоле приходится много думать. Если много думаешь, постепенно лишаешься идеалов. Лишаешься идеалов, обретаешь идолов. Точнее – идола. Главное идолище любого писателя – Он сам. Возвышаешься столпом нерукотворным над грудой своих идеалов – и думаешь: «Ну, не мудак ли я?! Ведь мог же заняться в жизни каким-нибудь более интересным делом».

– Вы повторяетесь, – заметил я.

– Так… размышляю о жизни. А вы разве не размышляете о таких вещах? Вы же поэт. Должны, по идее.

– Некогда, слишком много дел. Да и не поэт я. Работаю много.

– А знаете, я вам завидую, – Скомородов покачал рукой с зажатой в пальцах сигаретой на уровне моей груди. Он был маленького роста и глядел на меня снизу вверх. – Вы молодой. У вас все впереди. Вам даже талант не нужен. Вы много работаете. А меня… меня он душит. Постоянно.

– Так бросьте это дело, раз душит, – я улыбнулся, – займитесь чем-нибудь другим.

– Не могу! – яростно выдохнул Скомородов. – Может, и хотел бы, да поздно. Талант… талант меня душит.

Он так и не издал ни одного сборника не за свой счет. Не помогли даже связи в литературной среде. Его уделом так и остался «самиздат». Прожил Скомородов совсем недолго. Однажды я случайно наткнулся на его сайт. Там сообщалось, что он давным-давно умер. В начале двухтысячных годов. Это известие показалось мне удивительным. Я почему-то думал, что Скомородов вечно живой. Может, потому, что он так ярко отражал все самое мерзкое, чем живут в России «талантливые» литераторы. Абсолютно реальный человек он воплотил собой некий собирательный образ – нетерпимого, завистливого и жалкого графомана.

Мои стихи потом регулярно печатал тот самый толстый журнал, и другие литературные журналы потоньше тоже печатали, но никогда в жизни я не больше не бывал на поэтических вечерах. И с поэтами стараюсь не общаться. Настоящих среди них – один на миллион. Все они, как правило, крепко пьют, любят женщин, ругаются и бьют физиономию тем, кто не хочет признавать их гениальность. В реальной жизни настоящие поэты невыносимы. Мне искренне жаль их жен, детей, собак и прочих членов семьи. А большинство тех, кто слагает слова и пестует рифму – сентиментальное говно, недостойное упоминания. И все же, господина Скомородова я увековечил. Хотя какой он к черту Скомородов, в этом автобиографическом бытописании ни у одного реального человека не сохранилось настоящего имени.

За время моего отпуска Серега снова запустил дела. Пришлось заниматься восстановлением всех логистических цепочек, выстраивать то, что разладилось. Я злился на компаньона, но у меня даже мысли не возникало – выгнать его из бизнеса. Для себя я уже все решил – ухожу я. Но сначала надо было поговорить об этом с Серегой.

– Как это?! – поразился он, явно не ожидая такого развития событий.

– Не хочу больше этим заниматься. Жизнь дороже. Так что половину нашего дела я собираюсь продать.

– А я не согласен, – мой компаньон мотнул головой. – Ни хрена…

Дальше разговор пошел на повышенных тонах.

– От тебя ничего не зависит! – рявкнул я в завершении. – Сказал – продам, значит – продам!

Оставив Серегу в мрачных раздумьях (была надежда, что он одумается), я поехал на точку, и перерыл весь тонар в поисках телефонного номера и адреса ресторана, куда меня приглашал неизвестный «благодетель». И не без труда все же его нашел – записал в тетрадке учета рабочего времени.