Чтение онлайн

Это ужасающий звук, который раскалывает воздух, когда клинок солдата пронзает его орган. Я чувствую нашу общую агонию, а затем чувствую, как наша связь прерывается.

Чувствую, как мой дракон умирает.

Клинок моего отца опускается вниз.

За долю секунды до того, как мое сердце тоже будет пронзено, мелькает золото.

С помощью своих лент Аурин внезапно бросается передо мной.

И я с ужасом наблюдаю, как лезвие, предназначенное для меня, вонзается в ее грудь.

Она вскрикивает, ее тело врезается в меня, когда оружие полностью погружается, ее ленты опадают. Я рывком поднимаюсь и неуклюже ловлю ее сквозь сеть, держа ее дергающееся тело, пока шок пронзает меня.

Я не могу дышать.

Я не могу, блядь, дышать.

Я не могу, блядь…

— Бесполезная досада, — с досадой цедит мой отец. Он хватает Аурин и отрывает ее от меня, отбрасывая в сторону, словно она ничего не значит, когда она, блядь, все значит.

Когда он жестоко отшвыривает ее, это заставляет край моей сети приподняться. Всего на дюйм.

Но этого достаточно.

Я использую эту единственную секунду слабости, и моя сила вырывается наружу, как извержение.

Моя гниль просачивается за край сети, и как только я получаю опору, почва растворяется. Вцепившись в эту брешь судорожной хваткой, я засовываю руку под ослабленное пространство.

Мгновенно я чувствую, как моя сила усиливается, вырываясь из прорыва.

Сеть больше не может удерживать меня. Мой пульс гремит в ушах, когда я срываю ее и отбрасываю. Ее отсутствие подобно выныриванию из-под земли после того, как тебя заживо похоронили.

Мой отец даже не успевает моргнуть.

Я бросаюсь и в одно мгновение хватаю его за горло. Гниль вливается в его тело, заточая его в гнилостной ярости. Моя ярость доминирует над каждой другой мыслью, пока моя ненависть хлынет в него со злобным намерением.

Я сгниваю его руки с запястий, заставляя кожу высыхать, мышцы плавиться, обе конечности падают на землю. Он кричит от боли и пытается ухватиться за мою хватку, но его ноги не касаются земли, и он больше не может призывать свою силу щелчком пальцев.

Я шиплю ему в лицо с оскаленными зубами и темной враждебностью. В моей трясущейся, полной гнева хватке его кожа портится и зеленеет, отслаиваясь болезненными полосками. Его зубы чернеют. Его единственный хороший глаз расширяется от страха, когда черные вены просачиваются в белок.

Я, блядь, говорил ему. Он был покойник. Он был мертв.

Во мне столько дикости, что его солдаты ничего не могут поделать. Они падают как один, начиная с того, кто пронзил сердце моего дракона. Я сгниваю его первым, заставляя его задыхаться от разлагающихся легких, пока отравленная кровь льется из всех его отверстий.

Другие солдаты пытаются бежать, но их кости гноятся и рассыпаются, смерть уносит их на землю с подавленными криками.

Я сжимаю горло моего отца, пытаясь выжать каждый дюйм страха и боли, на который он способен. Я хочу, чтобы он почувствовал это. Пострадал. Умер в агонии и ужасе.

— Отсеивая слабых, — рычу я, когда его язык высыхает, почерневший остов отламывается. — Бесхребетный, бессердечный, злой кусок дерьма. Гнить тебе вовеки и знать, что ты — ничто.

Его дыхание вырывается вместе с дерьмом и мочой, которые сочатся из его гниющего тела. Последние куски его кожи отшелушиваются, и его кости начинают разлагаться. Нос втягивается в череп, в то время как приглушенные, безъязыкие крики царапают его раздираемое горло, когда его бесполезное сердце чернеет с последними ударами.

Я бросаю его на землю, и его единственный глаз следит за мной, даже когда веки отслаиваются. Затем я ставлю один ботинок на его раскалывающийся череп и топчу. Я втаптываю его смерть в пожелтевшую почву, как жертвенное убийство, принесенное земле. Позволяя Аннуину впитать его яд, позволяя переварить его, чтобы этот мир мог полностью избавиться от него. Пока он не станет прахом и пеплом, навечно поглощаемым землей.

Меня всего трясет от ярости. От ненависти. Мое тело разрывается от этого.

А затем я слышу ее.

Маленький вздох, который прорывается сквозь мою бушующую ярость и пронзает меня насквозь.

В одно мгновение жестокость и дикость сменяются паникой.

Я кружусь и бегу к Аурин, мгновенно становясь на колени рядом с ней, ужас рассекает мои внутренности, и мои глаза широко раскрываются.

Она лежит в беспорядке, золотая кровь кружит вокруг нее, как протекающая звезда. Кинжал все еще вонзен в ее грудь. Ее глаза широки, когда я поднимаю ее, чтобы прижать к себе, моя душа бушует с неповиновением. С отрицанием.

С абсолютным, блядь, отчаянием.

— Зачем ты это сделала? — всхлипываю я. — Ты не должна была этого делать. Это должен был быть я.

Взгляд Аурин скользит вверх ко мне, и ее лицо сморщивается. Ее ленты дергаются по земле, как извивающиеся лучи упавшего солнечного света. — Слэйд… м-мне ж-жаль.

Страдание обвивает мое горло и сжимает.

— Нет, — говорю я.

Одно слово, снова и снова. Снова и снова.

Снова и снова.

Нет, не жалей.

Нет, не позволяй этому случиться.

Нет, не забирай ее у меня.

Нет.

— Нет, детка, — плачу я, прижимаясь губами к ее влажному лбу, даже когда ее голова запрокидывается.

Я в шоке. Меня всего трясет от этого. Я не могу это остановить.

Золотая кровь сочится, ее сердце забивается с каждым мучительным ударом. — Ты в порядке, — говорю я ей, мой голос, блядь, разорван. — Ты в порядке.

Нет.

Но ее нижняя губа дрожит, и она качает головой. Признавая то, что я не могу.

Нет.

Ее аура угасает. Ее губы бледнеют, пульс замедляется. С диким отчаянием я оглядываюсь по сторонам, словно могу сделать что-то — что угодно — чтобы этого не случилось.

Этого не может, блядь, случиться.

Моя мать приседает рядом со мной. Ее рана закупорена золотом, рука зажата на месте, лицо в слезах.

— Помоги ей, — умоляю я.

Ее, Аннуин, богинь. Кого угодно.

Помогите ей.

— Слэйд… — шепчет Аурин, и мои глаза приковываются к ее. Мое сердце тоже приковано. — Я… люблю тебя.

Ее ленты вяло скользят по моим рукам. Едва способные удержаться.

— Ты не можешь уйти, — снова умоляю я, но на этот раз — ее.