Чтение онлайн

Потому что она — единственная молитва, на которую мне когда-либо требовался ответ.

Но ее аура темнеет все больше. Черные усики приглушаются, ее сияющее золото угасает. Я хочу обхватить его кулаком и удержать здесь. Удержать его сияющим. Но я не могу.

Я не могу.

Мое сердце разбивается, пока ее сердце вытекает.

И я ничего не могу с этим поделать. Никакой фокус с гнилью не сможет восстановить ее сердце. Я — смерть, а не жизнь.

Она — жизнь, и все же… она умирает. Прямо здесь, в моих руках.

Аурин выглядит такой испуганной. Такой печальной, и я ненавижу это. Я должен помочь ей. Моя связь пэюр требует, чтобы я спас ее, но все, что я могу сделать, это держать ее и пытаться унять ее страх.

Попытаться защитить ее единственным способом, который у меня остался.

— Я должен кое-что тебе сказать.

Мои руки убирают ее влажные от пота волосы с лица, мой тон призывает ее продолжать смотреть на меня.

Когда ее глаза снова фокусируются, мой большой палец проводит по ее мокрой щеке, хотя я не могу остановить дрожь своих пальцев. — Я знал, что ты моя пэюр, даже без твоей ауры.

Ее лоб хмурится, и она медленно моргает, словно пытается удержать мои слова.

Пытается удержать свою жизнь.

А мне нужно, чтобы она это сделала, потому что она, блядь, нужна мне.

— Я знал, что ты моя, в ту секунду, когда увидел тебя. Потому что кто-то сказал мне. Кто-то, кто не разговаривал со мной с тех пор, — объясняю я, мое признание дрожит и оплакано. — Одно слово. Одно-единственное слово. Произнесенное с губ… моей матери.

Глаза Аурин едва заметно расширяются.

Когда я разорвал мир и забрал мать с собой в Орею, я думаю, что разорвал ее пополам так же сильно, как и себя. Потому что она перестала говорить. Ее голос стал в основном немым. Ее разум — в основном спутанным.

Но именно тогда, у отравленного разрыва, в чужой пещере, она произнесла последнее слово, которое когда-либо говорила мне.

Всего одно.

Я прижимал прохладную ткань к ее горящему лбу, пытаясь заботиться о ней после того, как она заболела от путешествия через разрыв. Вдруг ее рука выхватила и сжала мое запястье с удивительной силой, ногти впились в мою кожу.

Когда я встретил ее взгляд, я увидел, как ее зеленые радужки исчезли и заменились бурлящими молочными озерами, пойманными в невидящем взгляде. Увидел, как древняя рукопись ползет по ним, язык не поддается расшифровке, размер слишком мал.

Этот молочный взгляд взял меня в заложники, а затем она открыла рот и произнесла одно слово голосом, который не был полностью ее собственным.

«Золотая пташка».

Это одно слово, вырванное с губ прорицательницы. И прямо сейчас оно вытянуто из моего собственного рта и возложено к ногам Аурин как подношение.

Мне было пятнадцать лет, когда я впервые услышал его, и тогда это слово ничего для меня не значило. Оно расстраивало меня. Сбивало с толку. Это было слово, из-за которого я мучился. Слово, о котором я пытался спрашивать мать снова и снова, но безрезультатно.

Но затем… спустя двадцать лет я нашел значение.

Нашел то, что было предсказано.

Аурин выдыхает, пока я вытираю еще одну слезу и с трудом сглатываю. — С кожей из золота и одетая в перья пташки, я сразу понял, что ты моя. Я понял, что означало это предсказанное слово, — говорю я ей, эмоции прорываются через мое сжатое горло. — Когда я был сломан и разорван, и совершенно потерян, моя мать подарила мне обещание тебя, Аурин. Обещание моей пэюр.

Слеза пронзает уголок моего глаза и скользит по щеке, в то время как глаза Аурин переполняются. Любовь и страдание, переносимые в каждой капле и топящие мое существование.

— Мое предсказание, пророчество всей моей жизни, мое предназначение, мой прорицаемый — это была ты, — выдавливаю я. — Всегда ты.

Рыдание поднимается вместе с кровью, которая золотит ее бледнеющие губы.

— Золотая пташка, — жалобно шепчу я, прежде чем нежно прижаться губами к ее щеке, пальцы все еще обхватывают ее лицо.

Пытаясь обхватить ее угасающую душу.

— Ты всегда была моей, и мне всегда было суждено любить тебя каждой частичкой моего существования.

Всегда.

Она плачет, пока истекает кровью. Я покачиваюсь, пока держу ее. И все равно я умоляю нет.

Пожалуйста, нет.

Аурин смотрит на меня с разбитым сердцем, выражение ее лица в агонии. — Мы… мы не п-получим наши один дни, Слэйд, — говорит она с тоской.

Мое сердце, блядь, рассыпается, но я умудряюсь качать головой. Я сжимаюсь вокруг нее, отдавая ее дрожащему телу каждую унцию тепла, которая у меня есть.

— Да, будем, детка, — хрипло говорю я, поглаживая ее мученическое выражение. — Разве ты не помнишь? Я найду тебя в любой жизни. Так что просто подожди меня, хорошо? — Мое дыхание обрывается, но я заставляю свой голос продолжать работать. — Я найду тебя, куда бы ты ни пошла, и у нас будет бесконечное количество одних дней счастья. Не так ли? Не так ли, Аурин?

Она кивает, хотя мы оба знаем правду.

Нет.

Ее отказывающее тело охвачено рыданием. Разбитым сердцем. Расколотым отчаянием.

И я бунтую против этого, но все равно приходит пелена смерти.

— Я люблю тебя, Золотая пташка. В каждой жизни, — сдавленно говорю я, мои слезы падают на ее щеку.

— Я люблю тебя… во всех… них, — отвечает она, ее голос — борющийся шепот. Потрясенный вздох.

Затем ее золотые глаза закрываются, ее аура гаснет, ее ленты падают, и ее сердце больше не бьется. Ее пульс замолкает прямо под моей хваткой.

И моя мать открывает рот и произносит одно-единственное слово, как раз в тот момент, когда моя душа разбивается вдребезги.

«Золотая пташка».

ГЛАВА 60

СЛЭЙД

Мир стал серым.

Я онемел.

А Аурин замерла.

Мои руки гладят ее лицо, хотя она больше не чувствует моих прикосновений. Мои губы прижимаются к ее глазам, хотя она больше не плачет. Мои руки прижимают ее тело к моему, хотя она больше не дрожит от холода.

Я утыкаюсь лицом в ее шею, мои слезы впитываются в пульс, который больше не бьется. Вдыхаю ее запах, теперь отдающий резкой ноткой крови. Сжимаю пальцами ее ленты, которые больше не извиваются.