При имени того, кого считалиОтцом и я, и лучшие меня,Когда любовь так сладко воспевали. [943]
100
И глух, и нем, и мысль в тиши храня,Я долго шел, в лицо его взирая,Но подступить не мог из-за огня.
103
Насытя взгляд, я молвил, что любаяПред ним заслуга мне милей всего,Словами клятвы в этом заверяя.
943
Как сыновья кинулись к своей матери Гипсипиле (см. прим. Ч., XXII, 109–114), так и Данте кинулся бы обнять Гвидо Гвиницелли.
106
И он мне: «От признанья твоего [944]Я сохранил столь светлый след, что ЛетаБессильна смыть иль омрачить его.
109
Но если прямодушна клятва эта, [945]Скажи мне: чем я для тебя так мил,Что речь твоя и взор полны привета?»
112
944
От признанья твоего — См. ст. 55–60.
945
Клятва эта — см. ст. 103–105.
«Стихами вашими, — ответ мой был. —Пока продлится то, что ныне ново, [946]Нетленна будет прелесть их чернил».
115
«Брат, — молвил он, — вот тот [947] (и на другогоОн пальцем указал среди огней)Получше был ковач родного слова.
118
В стихах любви и в сказах [948] он сильнейВсех прочих; для одних глупцов погудка,Что Лимузинец [949] перед ним славней.
946
Пока продлится то, что ныне ново — то есть поэзия на итальянском языке, возникшая в первой половине XIII в.
947
Вот тот — провансальский поэт Арнáут (Арнальд) Даньель (ст. 142), умерший ок. 1200 г.
948
В сказах — то есть в повествовательных поэмах.
949
Лимузинец — провансальский поэт Джирáут де Борнель (конца XII — начала XIII в.), уроженец Лимузинской области.
121
У них к молве, не к правде ухо чутко,И мненьем прочих каждый убежден,Не слушая искусства и рассудка.
124
«Таков для многих старых был Гвиттон [950] ,Из уст в уста единственно прославлен,Покуда не был многими сражен.
127
Но раз тебе простор столь дивный явлен,Что ты волен к обители взойти,К той, где Христос игуменом поставлен,
950
Гвиттон — то есть Гвиттоне д'Ареццо (см. прим. Ч., XXIV, 56).
130
Там за меня из «Отче наш» прочтиВсе то, что нужно здешнему народу,Который в грех уже нельзя ввести».
133
Затем, — быть может, чтобы дать свободуДругим идущим, — он исчез в огне,Подобно рыбе, уходящей в воду.
136
Я подошел к указанному мне,Сказав, что вряд ли я чье имя в миреТак приютил бы в тайной глубине.
139
Он начал так, шагая в знойном вире:«Tan m'abellis vostre cortes deman,Qu'ieu no me puesc ni voill a vos cobrire.
142
Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan;Consiros vei la passada folor,E vei jausen lo joi qu'esper, denan.
145
Ara vos prec, per aquella valorQue vos guida al som de l'escalina,Sovenha vos a temps de ma dolor!» [951]
951
Арнальд отвечает на провансальском языке.
Перевод стихов:
«Столь дорог мне учтивый ваш привет,Что сердце вам я рад открыть всех шире.Здесь плачет и поет, огнем одет,Арнальд, который видит в прошлом тьму,Но впереди, ликуя, видит свет.Он просит вас, затем что одномуВам невозбранно горная вершина,Не забывать, как тягостно ему!»
148
И скрылся там, где скверну жжет пучина.
Песнь двадцать седьмая
Круг седьмой (окончание) — Восхождение к Земному Раю
1
Так, чтоб ударить первыми лучамиВ те страны, где его творец угас,Меж тем как Эбро льется под Весами,
4
А волны в Ганге жжет полдневный час,Стояло солнце; меркнул день, сгорая, [952]Когда господень ангел встретил нас.
7
«Beati mundo corde!» [953] воспеваяЗвучней, чем песни на земле звучны,Он высился вне пламени, у края.
10
«Святые души, вы пройти должныУкус огня; идите в жгучем зноеИ слушайте напев с той стороны!»
952
На горе Чистилища близилась ночь, и солнце клонилось к закату, готовясь «ударить первыми лучами в те страны», где расположен Иерусалим. В этот час в Испании, где льется Эбро, небесный меридиан занят созвездием Весов, и там полночь, а над волнами Ганга — полдень (см. прим. Ч., II, 1–3; 4–6).
953
«Beati mundo corde!» (лат.) — «Блаженны чистые сердцем!»
13
Он подал нам напутствие такое,И, слыша эту речь, я стал как тот,Кто будет в недро погружен земное.
16
Я, руки сжав и наклонясь вперед,Смотрел в огонь, и в памяти ожилиТела людей, которых пламя жжет.
19
Тогда ко мне поэты обратилиСвой взгляд. «Мой сын, переступи порог:Здесь мука, но не смерть, — сказал Вергилий. —
22
Ты — вспомни, вспомни!.. Если я помогТебе спуститься вглубь на Герионе,Мне ль не помочь, когда к нам ближе бог?
25
И знай, что если б в этом жгучем лонеТы хоть тысячелетие провел,Ты не был бы и на волос в уроне.
28
И если б ты проверить предпочел,Что я не обманул тебя нимало,Стань у огня и поднеси подол.
31
Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало!Взгляни — и шествуй смелою стопой!»А я не шел, как совесть ни взывала.
34
При виде черствой косности такойОн, чуть смущенный, молвил: «Сын, ведь этоСтена меж Беатриче и тобой».
37
Как очи, угасавшие для света,На имя Фисбы приоткрыл ПирамПод тутом, ставшим кровяного цвета, [954]
954
Юноша Пирам, думая, что его возлюбленную Фисбу растерзала львица, заколол себя мечом. На зов подоспевшей Фисбы он в последний раз открыл глаза. Тутовое дерево, обрызганное кровью Пирама, налилось красным соком, и ягоды его почернели (Метам., IV, 55-166).