Чтение онлайн

Я уже собираюсь вернуться обратно в гостиную, как замечаю странно подвижную тень на полу террасы.

Сердце подпрыгивает и пускается в галоп. На цыпочках подхожу к двери. Вечный педант Марк на этот раз оставил щель. Видимо, для своего хвостатого любимца. Приоткрываю ее еще на пару сантиметров, и слышу голоса.

Марк. И Петр Саввич.

Они где-то рядом, но на улице гуляет ветер, поэтому слова долетают до меня приглушенно, как сквозь вечность.

— … как пес трясешься над старой костью уже который год. Пора признать: кость не хочет, чтобы ее грызли , — усмехается старик.

Я замираю, вжавшись в косяк. Сердце выдает очередной кульбит. Я боюсь даже моргнуть. Потому что звук ресниц сейчас кажется громче выстрела.

— Она не кость, — холодно отвечает Марк.

— Неужели? — Петр Саввич закашливается от смеха. — Она сделала свое дело и больше не нужна. Только мешается под ногами.

Я снова попадаю в параллельную реальность. Голова отказывается верить, что это он обо мне.

— Я имею на нее право! — реплика Марка звучит запальчиво. — В конце концов, она под моей защитой!

Старик тихо фыркает.

— Ты защищаешь не ее, а свою одержимость. Это все, на что ты способен.

Пауза. Кажется, скрипит плетеное кресло.

— Помни: камень должен быть у меня самое позднее к четырнадцатому, — продолжает Саввич.

Я машинально повторяю дату про себя.

— Ты получишь его, — обещает Марк.

— Если мальчишка не вмешается.

Мальчишка. Отчего-то я сразу понимаю, о ком речь.

— Я держу ситуацию под контролем.

— Хватит. Ты держишь под контролем свою похоть. Максимум.

Я отшатываюсь от услышанного, пятка цепляет кошачью миску. По квартире разносится звон посуды.

Оба голоса на террасе мгновенно замолкают. У меня перехватывает дыхание.

— Ты слышал? — тихо спрашивает Петр Саввич.

Кто-то из них поднимается с кресла и, видимо, направляется сюда. И я понимаю, что сбежать не успею. Через секунду меня застукают. А я застыла без единой мысли, как выпутываться.

— Это Кассий, — после короткой паузы отвечает Марк.

Кот, который шарахнулся от меня из кухни, слышит свое имя, делает крутой разворот и с громким криком просачивается сквозь щель на террасу.

Я едва удерживаюсь, чтобы не выдохнуть вслух.

— Чертово животное, — ворчит старик.

Голоса снова удаляются.

Паника бушует во мне ледяным огнем. Я аккуратно прикрываю дверь, как было, и бросаюсь назад в гостиную, едва не опрокинув напольную вазу. Сердце колотится так, что кажется, его слышно на всю квартиру. Залетаю на диван, кутаюсь в плед и зажмуриваюсь.

“Спокойно. Дыши спокойно”, приказываю я себе.

Стараюсь максимально расслабиться, представляю себе, как растекаюсь по поверхности тяжелым свинцом. Вот, когда прана-яма показывает себя во всей красе. Дыхание становится глубоким и медленным.

Через минуту дверь в гостиную тихо приоткрывается. Я слышу шаги. Кто-то останавливается рядом.

Я изо всех сил стараюсь не выпадать из состояния тягучей субстанции, продолжаю растекаться, но все равно всхрапываю от испуга, когда кто-то склоняется надо мной.

— Спит, — тихо говорит Марк.

Удаляющиеся шаги. Дверь закрывается.

Я еще какое-то время лежу неподвижно, а потом усталость накрывает меня, как огромная толща снега.

Я то проваливаюсь в поверхностный сон, то снова просыпаюсь. Мысли путаются. Мне снится синий монах, который превращается в Егора, а потом в страшного дракона.

Прихожу в себя от ощущения, что за мной наблюдают. И правда: Марк стоит совсем рядом.

— Голубиная почта принесла, — он опирается на спинку дивана, словно хочет запереть меня на этом пространстве, и протягивает мне мой кофр и мобильный. — Камеру, правда, пришлось списать. Груда металлолома.

— Спасибо, — я резко сажусь и забираю телефон, стараясь не коснуться его кожи.

В голове набатом бьет: Старая кость. Как немилосердно. Как пошло.

Марк садится рядом, не оставляя пространства между нами.

— Настя, — тихо говорит он.

Я молча отклоняюсь в сторону.

— Ты должна понять одну вещь.

Он берет меня за больное запястье. Я пытаюсь вывернуть руку из хватки, но он держит крепко.

— Я всегда был на твоей стороне.

— Отпусти, — я морщусь от боли.

Он подается вперед. Его глаза блестят фанатичным, лихорадочным огнем.

— Я заслужил хотя бы каплю благодарности, — его рука ложится мне на колено, пальцы сжимаются, будто проверяют упругость и сохранность его собственности. — Перестань бегать от очевидного. Ты ведь моя. Всегда была моей.

— Марк, пусти, мне больно, — я пытаюсь отстраниться, но он только наваливается сверху, его кофейно-ментоловое дыхание обжигает лицо.

— Перестань ломаться! Ты же наверняка отдалась этому выскочке, да? — он почти шипит, его лицо искажается.

Мне становится по-настоящему страшно.

— Марк…

— Ты даже не представляешь, сколько раз я мог…

Он не договаривает, но ведь и так все понятно.

Его цепкие пальцы скользят по моему бедру выше и пытаются избавиться от пледа, в который я плотно закуталась. Он входит в раж и багровеет. Рвет ткань сильнее, и ему почти удается вытряхнуть меня из кокона.

А я в это время высматриваю местечко понежнее, куда впиться зубами. В шею или сразу в лицо. Без крови я не дамся.

В этот момент раздается переливчатый звонок домофона.

Марк вздрагивает, замирая в паре сантиметров от моих губ и уже обнажившихся зубов, и настороженно оглядывается в прихожую. Звонок повторяется.

— Черт, — он отпускает меня и раздраженно поднимается. — Кого еще принесло…

Он подходит к панели домофона.

— Да?

— Господин Эйсман? — голос консьержа звучит официально-холодно. — Анастасию Петровну ожидают в фойе.

Я не жду ни секунды. Сбрасываю плед и выскакиваю в прихожую. Марк следует за мной, его шаги тяжелые, злые.

— Ты никуда не пойдешь в таком состоянии! — он пытается перехватить меня у лифта.

Я даже не смотрю на него. Лифт открывается, и я залетаю внутрь, нажимая кнопку первого этажа. Марк успевает заскочить следом. Мы едем в гробовой тишине. Я вижу его сжатые кулаки и понимаю: “надежный берег” оказался зыбучим песком.

Внизу, в фойе, залитом ярким светом, у стойки консьержа стоит бритоголовый верзила с пакетом. Руки сцеплены в замок чуть ниже пояса — так футболисты выстраиваются в “стенку”, ожидая штрафного удара. Поза глухой защиты, которую не пробить ни мячом, ни тараном.