Чтение онлайн

— Сиди тихо. Не вздумай высовываться. Я на минуту.

37 Анастасия. Пять минут

Смаковать яблоко не получается — слишком быстро оно заканчивается. Егора все нет, и я начинаю всматриваться и вслушиваться в пространство, в котором он меня оставил. Сначала мне кажется, что здесь затхло. Но когда дыхание понемногу выравнивается, я начинаю различать слои. Сладковатый запах яблок. Терпкий, почти винный — груш. Промасленное железо и немного керосиновой копоти. Сыроватое дерево, земляная пыль. Еще старая шерсть и что-то, чему я пока не подобрала названия.

Желудок требовательно ворчит, и я потихоньку сползаю с верстака, отряхиваюсь, кладу на него манто, беру лампу и шагаю к тому ящику, откуда Егор достал угощение.

В мужских бутсах мои ноги кажутся огромными, и я неуклюже переставляю их, стараясь не задеть ящики на полу. От тяжести подошва так стучит по доскам, будто тут бьет копытами нервный конь.

Яблоки и груши лежат строго по ранжиру в соседних “квартирах”, пересыпанные опилками, как драгоценности в грубом деревенском сейфе. На стене над ними — вязанки крупного лука. Дальше — гвозди по ранжиру: лопаты, топорик, секатор, мотки проволоки, на магнитной доске — какие-то мелкие штуки. Трогаю один — с первого раза не двигается, поддается нехотя, с трудом.

Потолок высокий, на балках под высокой крышей висят ремни, прочая утварь и даже старое седло. У выхода на гвозде болтается мощный бинокль в потертом кожаном чехле. Рядом — старые, но добротные, военные куртки, на полке садовые перчатки. Конечно, хозяин тут — перфекционист, и жизнь у него какая-то идиллическая. На ум почему-то приходит какой-нибудь граф, объезжающий угодья верхом.

Внезапно меня прошибает от сознания, что за этими стенами по-прежнему существует мир, где люди ложатся спать без страха, а утром просыпаются собой. Лениво жмурятся на солнце, заваривают свежий кофе, выходят в сад и ворчат на распутицу. Они не в бегах, в них никто не стреляет, им не приходится выживать в аду. И меня снова начинает колотить крупная дрожь.

Я уже даже не спрашиваю себя, как угодила в это дерьмо. Во мне живет только вопль о том, чтобы этот кошмар закончился. Хоть когда-нибудь.

Егор возвращается и втаскивает в сарай охапку сена. Следом — еще одну, поменьше. Плечи у него ходят тяжело, движения скупы. Он бросает на меня быстрый взгляд, но ничего не говорит.

Присаживается в углу и быстро, старательно распушает сено, и от этого вокруг него образуется пыльное облако. Пока оно оседает, он долго роется в низком шкафчике под стеллажом и наконец вытаскивает старый клетчатый плед с катышками, местами продранный. Накрывает им сено, расправляет край ладонью, сверху бросает кусок видавшей виды овчины и отступает.

— Королевский люкс, — сухо бросает он вслед за приглашающим жестом. — На верстаке слишком узко, поэтому спать придется здесь.

Может, раньше я бы побрезговала, но теперь это импровизированное ложе кажется мне царским подарком. Я послушно иду туда, куда он указывает и опускаюсь в угол. Сено пружинит, плед колется, в кожу тут же упирается какая-то толстая стеблина. Но, по крайней мере, я больше не стою. И не падаю. Приминаю больно выпирающие колючки и вопросительно смотрю на Егора.

Он подает мне меховую накидку и еще вдобавок укрывает меня одной из курток, снятых со стены. Вторую надевает сам, и усаживается в противоположном углу, прямо на рюкзак, спиной к стене. Подтягивает одно колено, кладет на него локоть. Со стороны это почти расслабленная поза. Если не считать того, как тяжело он дышит. И того, что пистолет он по-прежнему кладет так, чтобы был под рукой.

— Спасибо, — говорю я после паузы, когда почти справилась с внутренней дрожью.

— Не за что.

Коротко. Ровно. Как квитанция об оплате.

Я заворачиваюсь плотнее в его куртку, оборачиваю и поджимаю ноги, пытаюсь устроиться так, чтобы не чувствовать, как лед медленно ползет по позвоночнику. Не помогает.

Украдкой разглядываю Егора, который прикрыл глаза и чуть запрокинул голову. Эти приключения и с него сбили лоск. Сейчас он выглядит измученным, но не сломленным. И я, может, впервые честно спрашиваю себя, почему я его слушаюсь.

Ведь дело не только в том, что у меня нет выбора. Выбор всегда есть. Дело в том, что я слушаюсь его с готовностью, словно не знаю альтернативы. Словно я уже согласилась со всем, что он скажет. Не потому, что он опасен, и я боюсь его. И не потому, что он привык приказывать. Жизнь с Сергеем научила меня просчитывать чужие шаги заранее и обходить опасные углы. Реакцию Егора я даже не пытаюсь предсказать.

Просто за всей его яростью, за этим холодным, почти звериным самоконтролем я каждый раз ощущаю что-то куда более редкое и гибельное — надежность. И это действует на меня как наркотик.

Потому что я устала.

Устала отвечать за все. Устала держать лицо, соблюдать регламент, обеспечивать фонд, приколачивать память о Сергее на щит, как память о себе самой. Устала быть взрослой женщиной, для которой непозволительно даже намекнуть на то, как ей страшно, больно, холодно.

Не знаю, как это работает, но сейчас из нас двоих старший — он. А я безответственное существо. Потому что он молча берет всю ответственность на себя и не спрашивает. Даже сейчас, когда он зол на меня. И вполне имеет на это право.

Эта мысль даже ослепляет меня так, что я жмурюсь.

Черт.

Я стискиваю челюсти, пытаясь унять усилившуюся дрожь. Бесполезно. Всё тело мелко, унизительно вибрирует, как будто меня подключили к неисправному трансформатору.

— Тебя трясет, — негромко говорит Егор из темноты.

— Переживу.

— Не факт.

Я открываю глаза. Его лицо едва выхватывается светом затухающей керосинки. Скулы резкие, тени под глазами, влажные волосы растрепаны. Его самого заметно знобит. Только он, как всегда, делает вид, что это не имеет значения.

— Мне не нужны ваши комментарии, Егор Борисович, — выговариваю я, стараясь, чтобы зубы не стучали на каждом слоге.

— А что тебе нужно?

Я уже собираюсь привычно отрезать что-нибудь колкое, но тут меня скручивает новая волна дрожи. Такая сильная, что я сжимаюсь в комок и едва не прикусываю язык.

Он тихо ругается себе под нос, поднимается и подходит.

Я напрягаюсь мгновенно. Всем телом. Он замечает это, конечно. Присаживается на корточки рядом. Чертовски тяжелый взгляд.

— Подвинься.

Ответа он не ждет. Просто усаживается вплотную ко мне, игнорируя мое возмущенное фыркание.

— От пола сильно тянет, — вердикт в духе “капитан-очевидность”. — Садись ко мне на колени. Чуть выше от пола и теплее.

Я хочу съязвить. Но зубы снова выбивают дробь.

Он не торопит. Просто вытаскивает из-под меня овчину и кладет к себе на ноги и похлопывает, будто кошку подзывает. Во мне вскипает подобие возмущения: отказать резко и презрительно. Как и подобает женщине с остатками самоуважения.